Юрий Адаменко – Ксандер. Последний побег старого грешника (страница 5)

— Двенадцать, — вслух сказал Ксандер, хотя рядом никого не было, кроме дохлой крысы, которая лежала в луже. — В кошельке двенадцать золотых. Либо Ганс не умеет считать, либо он был очень щедрым человеком, либо... он заплатил мне авансом за что-то, о чём я даже не догадываюсь.

Рык внутри оживился, как старый боевой конь, который услышал звук трубы.

«Какая разница! — заорал он, размахивая воображаемым топором, который на этот раз был украшен воображаемыми черепами, потому что Рык любил черепа. Они напоминали ему о его победах, хотя на самом деле он ни разу не победил ни одного дракона. Но в своих фантазиях он был героем всех войн и битв, которые только происходили на этом континенте за последние пятьсот лет. — Двенадцать золотых! Это даже лучше, чем десять! На два золотых больше! На два! Ты можешь купить на них... ну, не знаю... полтора килограмма вяленого мяса. Или... что там ещё можно купить на два золотых? Гречку можно купить. Много гречки. А гречка — это сила. Гречка даёт энергию. А энергия нужна для того, чтобы рубить головы. Так что по сути, Ганс подарил тебе два золотых на рубку голов! Уважаю таких людей!»

Шёпот, как обычно, влез со своим скепсисом, но на этот раз его голос звучал не просто задумчиво, а почти панически. Шёпот не любил, когда что-то шло не по плану. А двенадцать золотых вместо десяти - это было определённо «не по плану». Это было нарушение всех мыслимых норм финансовой этики.

«Ты хоть понимаешь, что это теперь не просто работа? — взволнованно зашептал Шёпот, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что их подслушают, хотя единственным свидетелем была дохлая крыса. — Ганс заплатил тебе больше оговоренной суммы. Это может быть уловкой. Может быть, он проверяет тебя. А может быть, он просто ошибся, но если он ошибся, а мы не вернули лишнее, то мы — вор. Вор, Ксандер! Мы всегда гордились тем, что не воруем, только если это не касается гробниц. А гробницы — это другое. Там нет живых владельцев, там только мёртвые. А мёртвым уже всё равно, так что это не считается.»

Ксандер вздохнул. Он снова пересчитал монеты, положил их обратно в кошелёк, затянул шнурок потуже и сунул кошелёк во внутренний карман. В кармане лежал запасной ключ от его комнаты в ночлежке и маленький амулет, который якобы приносил удачу в карты.

Он принял решение. Решение было простым, как удар дубиной по голове. Раз уж он взял деньги, он обязан выполнить работу. Даже если Ганс сбежал через окно. Даже если стражники теперь ищут его, а Ксандера подозревают в сообщничестве. Даже если дождь идёт, и холод пробирает до костей, и хочется просто лечь в кровать и забыть этот день как страшный сон. Он взял деньги. Значит, он должен их отработать. Такова была этика наёмника, которую он выучил ещё в юности, когда работал за кусок хлеба и ночлег в конюшне. С тех пор ни разу не нарушал, потому что репутация — это единственное, что остаётся у тебя, когда всё остальное продано, проиграно в карты или съедено драконом.

«Умное решение, — неожиданно похвалил Шёпот, хотя в его голосе всё ещё слышались нотки сомнения. — Ты берёшь ответственность за свои поступки. Это признак зрелой личности.»

«Ты уже взял деньги, — рявкнул Рык, перебивая Шёпота, потому что терпеть философские рассуждения о зрелости было выше его сил. Рык вообще не признавал зрелости. Зрелость, по его мнению, — это когда ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что лучше всего решать проблемы с помощью кулаков, и достаточно мудрый, чтобы не жалеть об этом потом. — Обратно ты их не отдашь. Во-первых, потому что Ганс сбежал, и ты не знаешь, где его искать. Во-вторых, потому что ты не идиот. Ты хоть и делаешь иногда глупости, но тратить время на возврат денег контрабандисту, такого даже ты не сделаешь. Так что иди и делай дело, тряпка! Карета ждёт! Или не ждёт, но ты должен это проверить! А если карета уехала, то ты останешься с двенадцатью золотыми и чистой совестью. Если не уехала — ты получишь ещё двадцать. Это беспроигрышный вариант.»

Ксандер вздохнул ещё раз. Он чувствовал, как дождь пробирается под плащ, как вода стекает по шее за воротник, как пальцы начинают неметь от холода. Он поднял воротник повыше, затянул пояс с кинжалом поплотнее, проверил, на месте ли метательные ножи в голенище и зашагал по мокрой брусчатке в сторону восточной окраины.

Город спал. Не все, конечно, но большинство. Кое-где в окнах горел свет. Это ночные бодрствующие пили чай, играли в карты или занимались тем, чем обычно занимаются люди, которые не спят в три часа ночи. Кто-то решал математические задачи, кто-то писал любовные письма, кто-то подшивал документы, а кто-то просто сидел у окна и смотрел на дождь, думая о том, что завтра нужно будет вставать рано, идти на работу, терпеть начальника, получать мизерную зарплату и нищенствовать до следующей получки, а потом всё повторится, и так до бесконечности, до самой смерти, которая, возможно, будет единственным выходом из этого бесконечного круга.

Ксандер лавировал между лужами. Его сапоги давно уже требовали замены, подошвы прохудились, и вода просачивалась внутрь, создавая эффект, будто он ходит в мокрых носках. Редкие прохожие, которые попадались ему на пути, спешили укрыться под козырьками домов. Они жались к стенам, кутались в одежды, зябко ёжились и не смотрели по сторонам, потому что в таком городе, как Златоград, ночью лучше не смотреть по сторонам. А то можно увидеть то, что потом будет сниться в кошмарах. А кошмары, как известно, мешают спать. А отсутствие сна приводит к снижению работоспособности. А снижение работоспособности — к бедности. А бедность — к тому, что ты начинаешь есть картошку в таверне «Ведёрко крови» и считаешь это нормальным ужином.

Ксандер шагал вперёд. Он знал, что карета ждёт у восточных ворот. Ганс сказал «через час». Так что у Ксандера было время. Немного, но достаточно. Достаточно, чтобы дойти, проверить, на месте ли карета и решить, стоит ли вообще ввязываться в эту авантюру.

Рык внутри довольно урчал. Шёпот молился всем богам, чтобы карета уже уехала.

---

Карета, которая ждала Ксандера у восточных ворот, оказалась именно такой, как он себе представлял, когда Ганс в таверне рисовал ему радужные перспективы лёгкой ночной работы. Она была массивной, внушительной и выглядела так, будто стоила больше, чем весь квартал, в котором Ксандер снимал свою ночлежку. Тёмное дерево, из которого был сделан кузов, было покрыто лаком, блестевшим даже в тусклом свете ночных фонарей, и настолько прочным, что, казалось, могло выдержать удар тарана. Колёса были окованы железом, оси усилены магическими подвесками, которые гасили толчки и делали езду почти комфортной. Окна кареты были зарешёчены, настоящими железными прутьями, ввареными в раму, с таким расчётом, чтобы никто не мог просунуть руку наружу, но и никто снаружи не мог заглянуть внутрь. Прутья были покрыты рунами, которые сияли тусклым голубоватым светом. Ксандер видел такие руны раньше на дверцах банковских хранилищ и на воротах городской тюрьмы. Они означали одно: «Не лезь, убьёт. И не потому что мы злые, а потому что защита настроена на поражение всего, что не является владельцем или его доверенным лицом, подписанным, заверенным и оплатившим страховку от несчастных случаев при попытке взлома».

— Нехило, — сказал Ксандер, рассматривая карету. — Ты уверен, что не воруешь королевскую казну?

— Уверен, — ответил Ганс, появившийся из-за кареты так внезапно, будто материализовался из воздуха. Он успел сменить свой дырявый плащ на новый тёмно-синий, с серебряной пряжкой на вороте, которая блестела в свете фонарей и создавала иллюзию респектабельности. Иллюзия была почти убедительной, если не смотреть на сапоги. Сапоги Ганса были щедро украшены грязью из канавы, которую он пересекал во время побега, и эта грязь засохла коркой, напоминающей географическую карту неизвестного континента с горными хребтами, реками и даже вулканами, если присмотреться.

— А, старик пришёл, — сказал Ганс, ухмыляясь. — Молодец. Я не сомневался, что ты придёшь. Садись на облучок, будешь смотреть по сторонам. Плачу, как договаривались. Задание простое — чтобы никто не остановил карету. Если кто-то попытается — стреляй, коли, убеждай, но не дай им приблизиться.

— Убеждать? — переспросил Ксандер, поднимая бровь. — И чем я должен убеждать? Золотом? У меня нет золота. Красноречием? Я не оратор, я авантюрист. Мой аргумент — это кинжал.

— Значит, убеждай кинжалом, — отрезал Ганс, теряя остатки терпения. — Мне всё равно, чем ты убеждаешь. Главное — результат. Карета должна доехать до места. Если доедет — получишь деньги. Если нет — не получишь ничего. И, возможно, даже останешься без головы, потому что груз очень ценный.

«Ценный груз, — подумал Ксандер. — Всегда ценный. Никто не нанимает охрану для мешковины. Даже если эта мешковина — самого лучшего качества, с вышивкой и скидкой для постоянных клиентов».

Рядом с каретой, помимо Ганса, стояли двое наёмников. Один из них был детиной с топором. Здоровенный, как дуб, с лицом, на котором эмоции застыли в единственном выражении: «Я здесь, чтобы работать, а не развлекаться». Второй был пониже, пощуплее, с арбалетом на плече и глазами, которые смотрели сразу во все стороны. У обоих были кожаные доспехи. Потёртые, со следами ремонта, но крепкие, не раз спасавшие владельцев в драках. На поясах висели короткие мечи, на боку у детины ещё и топор, такой большой, что им можно было не только рубить головы, но и дрова колоть, и гвозди забивать, и, возможно, даже готовить на нём, если почистить как следует.