Юрий Адаменко – Ксандер. Последний побег старого грешника (страница 3)

Дверь влетела внутрь с такой силой, что едва не слетела с петель. В проёме показались трое стражников в синих мундирах. Мундиры были новыми, наглаженными, с золотыми пуговицами, которые блестели даже при тусклом свете коптящих ламп. Такие мундиры носят не те, кто ловит воров, а те, кто отчитывается перед начальством о количестве пойманных воров. На груди каждого красовался герб города Златограда: золотой лев на лазурном поле. Лев был изображён в прыжке, с высунутым языком и поднятой лапой, и выглядел он так, будто сам не до конца понимал, зачем прыгает, но раз надо, то конечно, он прыгает.

Стражники замерли на пороге, оглядывая зал с выражением людей, которые пришли не работать, а демонстрировать своё присутствие. В центре, чуть впереди, стоял старший. Здоровенный мужик с усами, которые заслуживали отдельного упоминания в городской хронике. Усы были густыми, рыжими с проседью, закрученными на концах в тугие колечки, и торчали в стороны так широко, что, казалось, могли служить подпоркой для дверного косяка. Этот человек явно гордился своими усами больше, чем своим званием, и носил их как знамя, как вызов всему миру: «Смотрите, у меня есть усы, и они лучше, чем у вас». Взгляд у него был тяжёлый, налитой, как у человека, который за завтраком выпивает не чай, а рассол из-под солёных огурцов, потому что чай — это для слабаков.

— Проверка документов! — рявкнул он голосом, от которого у ближайших посетителей непроизвольно затряслись кружки. — На предмет контрабанды магических артефактов! Всем оставаться на местах! Никому не вставать, не двигаться и не дышать слишком громко! Особенно не дышать!

Зал замер. Замер даже бармен, который в этот момент протирал кружку — и замер с кружкой в одной руке и тряпкой в другой, как статуя, изображающая «Уборка после катастрофы». Замерли пьяные наёмники, причём один из них замер в тот самый момент, когда пытался стянуть со стола чужие карты, и теперь сидел с вытянутой рукой и идиотским выражением лица, которое ясно говорило: «Я не ворую, я просто проверяю качество печати». Замер старик-король, который как раз начал очередную лекцию о том, что гномы уже в городе и прячутся в канализации, — и его рот так и остался открытым, с полусловом на языке.

Ксандер тоже замер. Но не потому, что испугался проверки документов. У него были все бумаги, включая разрешение на ношение оружия, подписанное каким-то мелким чиновником, который, судя по неразборчивой подписи, в тот момент умирал от скуки или от похмелья. Ксандер замер потому, что заметил, как изменилось лицо Ганса.

Ганс, который ещё секунду назад выглядел как обычный, хотя и подозрительный, посетитель, вдруг побледнел так, что его рыжая бородка стала ярче лица. Явление, обратное нормальной физиологии, но вполне возможное в мире, где люди умеют бледнеть от страха быстрее, чем успевают это осознать. Глаза его расширились, зрачки сузились до размеров булавочной головки, а нижняя губа, которая и так мелко подрагивала, теперь затряслась с такой амплитудой, что могла бы заменить динамо-машину для зарядки магических кристаллов.

Вместо того чтобы спокойно подойти к стражникам, предъявить документы и объяснить, что он просто мирный торговец, пришедший обсудить контракт на поставку честной мешковины, или что там в его случае считается честным, Ганс совершил нечто, что навсегда вписало его имя в список самых тупых преступников, которых Ксандер встречал в своей жизни. Он пригнулся, схватился за край стола, подтянулся, как гимнаст на турнике, и с размаху выбил ногой оконную раму.

Рама, старая и подгнившая, с трещинами от времени и от предыдущих таких же гениев конспирации, не выдержала. Она с треском вылетела наружу, увлекая за собой осколки мутного стекла, куски трухлявого дерева и часть стены, которая, видимо, тоже решила, что ей здесь больше не рады. Ганс, издав победный клич, который можно было бы назвать боевым, если бы он не звучал как вопль перепуганного хорька, сиганул в образовавшийся проём и исчез в ночной темноте, оставив после себя только запах страха, чеснока и дешёвого табака.

— Прощай, старик! — донеслось с улицы, но голос уже терялся в шуме дождя и топоте убегающих ног.

В таверне воцарилась тишина. Тишина, которую нарушали только капли дождя, падающие с разбитого окна на пол, и где-то далеко лай собаки, которая, видимо, тоже была в шоке от увиденного.

Стражники переглянулись. Тот, что с усами, медленно повернул голову в сторону разбитого окна, потом в сторону Ксандера. Выражение его лица менялось от удивления к недоверию, от недоверия к подозрению, а от подозрения — к холодной, ледяной ярости.

— За ним! — рявкнул один из младших стражников, хватаясь за меч.

— Не надо за ним, — осадил его старший, не поворачивая головы. — Он уже далеко. А вот этот... — он ткнул пальцем в сторону Ксандера, — ...этот сидит на месте. Как порядочный гражданин. Или как сообщник, который притворяется порядочным гражданином.

Ксандер сидел. Сидел и смотрел на разбитое окно, из которого дул холодный, сырой ветер, принося с собой капли дождя и чувство глубокого, вселенского «ну вот, опять». В голове его в этот момент происходило примерно то же, что происходит в муравейнике, на который наступили сапогом, а потом ещё и подожгли, а потом устроили наводнение, а потом сказали: «Ну что, муравьи, кто тут главный?».

Рык внутри захохотал так громко, что у Ксандера зазвенело в ушах. Он хохотал каким-то басовитым, утробным, раскатистым хохотом, от которого у нормального человека побежали бы мурашки по коже. Но Ксандер был не нормальным человеком. Он был человеком, который последние двадцать лет регулярно оказывался в ситуациях, когда всё шло не по плану, и давно уже привык, что лучший способ сохранить рассудок — это не обращать внимания на тех, кто пытается его лишить.

«Вот это поворот! — заржал Рык, хлопая себя по воображаемым коленям. — Вот это я понимаю — спецэффекты! Мы теперь не просто наёмники, мы соучастники побега! Нас будут искать! Нас будут ловить! Нас будут пытать! А потом, возможно, повесят! Но зато весело! Как в старые добрые времена, когда мы грабили гробницы и убегали от проклятых мумий!»

Шёпот, как всегда, влез со своей трагичной философией. Он не смеялся. Он вообще редко смеялся, потому что смех отвлекал от мыслей о вечном. Вместо этого он издал протяжный, глубокий вздох, похожий на тот, который издают старые библиотекари, когда видят, что кто-то ест бутерброд над редкой книгой.

«Нас посадят, — сказал он голосом, который уже предвидел этот исход и даже начал собирать вещи в тюремную сумку. — Я всегда знал, что наша карьера закончится тюрьмой. Не дракон, не засада гоблинов, не отравленный эль, а банальная, глупая, идиотская случайность. Мы даже не успели получить вторую половину денег, а уже стали соучастником преступления. Это новый рекорд, Ксандер. Поздравляю. Если бы существовала гильдия неудачников, мы были бы её золотым рангом.»

Ксандер мысленно зажмурился. Он не ответил ни Рыку, ни Шёпоту.

---

Старший стражник с усами, которые могли бы служить отдельным видом оружия ближнего боя, тяжело дышал после недолгой, но бессмысленной попытки догнать Ганса взглядом. Дыхание его было похоже на звук старой кузнечных мехов, которые вот-вот развалятся, но всё ещё пытаются раздувать огонь. Усы при этом шевелились, как два пушистых щупальца, которые что-то вынюхивают в воздухе. Он медленно, с чувством собственного достоинства повернулся к Ксандеру. Поворот вышел театральным. Он развернулся всем корпусом, сначала плечи, потом грудь, потом живот, потом ноги, словно боялся, что если повернётся резко, то усы могут отстать от лица и улететь в сторону разбитого окна.

— Вы знаете этого человека? — спросил он голосом, в котором слышалось не просто любопытство, а целая следственная программа, уже свёрстанная у него в голове, с обвинительным заключением и предложением меры пресечения.

Ксандер предпринял отчаянную попытку выглядеть максимально невинно. Это оказалось сложнее, чем он предполагал. Во-первых, шрам на левой скуле придавал его лицу выражение, которое можно было назвать «бандит с многолетним стажем, которого разбудили в пять утра». Во-вторых, общий уставший вид. Мешки под глазами, в которых можно было хранить запас провизии на неделю, потрёпанная одежда, складка на лбу, которая появлялась всякий раз, когда Ксандеру приходилось врать. Всё это создавало образ, далёкий от невинности. Если бы существовала гильдия профессиональных злодеев, Ксандер мог бы сдавать свою физиономию в аренду для их рекламных плакатов.

Но он попытался. Он округлил глаза, что должно было изображать искренность, но из-за мешков под глазами получилось похоже на то, как сова пытается притвориться, что не видела мышь. Он чуть приоткрыл рот, чтобы придать лицу выражение лёгкой озабоченности. Он даже попытался приподнять брови, но брови у него были густые и лохматые, и их подъём больше напоминал атаку двух гусениц на обороняющегося противника.

— Впервые вижу этого человека, — сказал Ксандер голосом, который он специально тренировал для таких случаев. Голос должен был звучать спокойно и ровно, даже слегка скучно, как у человека, который каждый день встречает подозрительных личностей, выпрыгивающих в окна, и уже привык к этому как к части бытового распорядка. — Он подошёл, начал говорить какую-то ерунду про сено. Хотел предложить мне работу по перевозке сена. Наверное, подумал, что я похож на человека, который разбирается в сене.