Юрий Адаменко – Ксандер. Последний побег старого грешника (страница 2)

«Хорошо, — подумал Ксандер. — Я сижу в дерьмовой таверне, пью подогретое пойло, которое называется элем, ем картошку с песком, у меня отнимут ранг из-за какой-то тряпки, а в голове два дебила спорят о смысле бытия. Это вершина. Апогей. Дальше только смерть, и та, возможно, будет не таким разочарованием».

---

К трактирщице подошёл невысокий мужик с жидкой рыжей бородкой, которая росла такими клочками, будто кто-то выщипывал её пинцетом в особо злые дни. На вид ему можно было дать и сорок, и пятьдесят, и тридцать, лицо его было из тех, которые старятся не от возраста, а от привычки врать по три раза за завтраком. Одет он был в потрёпанный дорожный плащ с капюшоном, надвинутым на глаза, так что из-под него виднелись только кончик носа (красный, с прожилками, как дорожная карта алкоголика) и нижняя губа, которая мелко подрагивала, будто человек постоянно что-то шептал сам себе, но не решался произнести вслух. Плащ когда-то был тёмно-зелёным, а теперь превратился в нечто среднее между цветом болотной тины и цветом унылого осеннего неба, на которое не хочется смотреть. На плечах плаща виднелись следы от чьих-то когтей или зубов.

Он лавировал между столиками с ловкостью человека, который привык уворачиваться не только от пьяных кулаков, но и от более серьёзных неприятностей, например, от кредиторов, законных супругов или представителей гильдии убийц. Подойдя к столику Ксандера, он бесцеремонно отодвинул кружку с остатками эля и плюхнулся на стул напротив. Стул, который и так держался на честном слове и трёх гвоздях, жалобно скрипнул, но выдержал, видимо, привык к тому, что на него садятся люди с тяжёлыми кошельками и лёгкой совестью.

Мужик огляделся по сторонам так, будто ожидал, что из-под каждого стола сейчас выскочит дюжина стражников с дубинами. Потом наклонился к Ксандеру так близко, что тот почувствовал запах чеснока и дешёвого табака. Капюшон съехал ещё ниже, из-под него блеснули белки глаз — влажные, беспокойные, бегающие, как у мыши, которая понимает, что кошка уже занесла лапу, но ещё надеется, что кошка передумает.

— Слышал, ты серебряный ранг, — прошептал мужик голосом, который пытался быть таинственным, но вместо этого звучал как хриплый шёпот завсегдатая склепов. — Работа нужна? Охрана кареты на одну ночь. Платят хорошо — десять золотых задатком, ещё двадцать по окончании.

Ксандер замер. И не потому, что предложение было щедрым, а потому, что мужик говорил так, будто репетировал эту речь перед зеркалом, но забыл добавить в неё каплю искренности. В каждой фразе чувствовалась ложь, как в дешёвом эле чувствуется вода. Десять золотых задатком, это не просто «хорошо», это сумма, за которую можно купить новый кожаный доспех. Причём не тот, что продают на рынке по скидке, потому что предыдущий владелец умер в нём от чумы, а нормальный, крепкий, который прослужит года три, если не лезть под дракона. За десять золотых можно было залатать крышу в доме. Правда, у Ксандера пока не было дома, но мысль о том, что когда-нибудь он сможет залатать крышу, уже грела душу. Ещё двадцать золотых по окончании — это уже сумма, за которую можно купить маленький домик в провинции и забыть о том, что такое «просроченный квест по доставке мешковины».

Рык в голове Ксандера завёлся с пол-оборота, как старая, но надёжная осадная баллиста.

«Хватай деньги, идиот! — заорал он на весь внутренний мир Ксандера, да так громко, что эхо отозвалось в ушах. — Двадцать золотых! Это не просто меч! Это меч, которым можно рубить головы целый год! И не надо будет точить его тупым камнем, который мы нашли в канаве! Двадцать золотых! Мы сможем купить нормальный меч! И нормальные сапоги! И нормальный обед, а не... это! Бери! Бери! Бе-ри!».

Шёпот, как всегда, влез со своим скепсисом, но голос его был тише и мягче, потому что Шёпот вообще не любил громких звуков. Он предпочитал философствовать в полумраке, потягивая воображаемый чай с ромашкой.

«В таких предложениях всегда есть подвох, — задумчиво протянул он, словно разглядывал какую-то сложную формулу на стене. — Никто не платит тридцать золотых за обычную охрану кареты. Это цена за молчание. Или за риск. Или за то, что ты потом будешь должен не только деньгами, но и жизнью. Подумай, Ксандер. Подумай, прежде чем хвататься за кошелёк, который пахнет не так, как пахнут честные деньги. Он пахнет... предательством. Или, возможно, формальдегидом. Или тем и другим одновременно».

Ксандер не слушал их. Вернее, слушал, но привычно отфильтровывал, как фильтруют воду из реки, в которой купались гоблины. Его внимание было приковано к кошельку, который мужик — Ганс, как он позже представится — вытащил из-за пазухи. Кошелёк был кожаный, поношенный, с потёртостями на углах, но когда Ганс положил его на стол и слегка разжал шнурок, оттуда донёсся звук, от которого у Ксандера засосало под ложечкой. Звон золотых монет — это не просто звук. Это музыка. Симфония. Гимн божеству, которое ведает торговлей, удачей и тем, что утром у тебя будет горячий завтрак, а не кусок чёрствого хлеба, который ты отбил у собаки.

Золотые монеты в Златограде были крупными, тяжёлыми, с изображением короля Ардена Третьего — человека, который, судя по профилю на монете, страдал хроническим несварением желудка и недоверием к собственным министрам. Король Арден правил уже тридцать лет, и за это время его лицо на монетах успело смениться с «молодой и полный надежд» на «старый и подозревающий всех вокруг». Ксандеру всегда казалось, что король на монетах смотрит на него с укором: «Ты опять тратишь меня на эль? А как же инвестиции в будущее? А как же пенсионные накопления?». Но сейчас Ксандер был готов простить королю его кислую физиономию, потому что звон золота перебивал любые философские претензии.

Ганс протянул кошелёк через стол. Ксандер взял его, и его пальцы, привыкшие к весу монет (он был авантюристом, а авантюристы взвешивают деньги так же интуитивно, как кузнецы взвешивают молот), сообщили мозгу, что внутри ровно десять золотых. Ни больше, ни меньше. Он открыл кошелёк, заглянул внутрь — на него блеснули свежеотчеканенные кружки, на которых король Арден выглядел особенно брезгливым. Монеты были новыми, значит, не из грабежа, не из старого клада, а из королевского монетного двора. Это, с одной стороны, успокаивало — монеты не краденые. С другой стороны, это настораживало ещё больше: кто платит новенькими золотыми за ночную работу простому авантюристу? Люди, которые хотят сохранить анонимность, обычно платят старыми монетами, которые нельзя отследить. Новые монеты — это вызов. Это как оставить визитку с адресом и подписью «Приходите, я буду дома».

— Во сколько выезд? — спросил Ксандер, даже не заметив, как его губы произнесли эти слова. Язык опередил мозг, а мозг в этот момент был занят тем, что просчитывал, сколько эля можно купить на десять золотых, если пить его не в «Ведёрке крови», а в нормальной таверне, где столы не липнут и крысы бегают только по углам, а не по тарелкам.

Ганс просиял. Улыбка его была такой широкой и такой фальшивой, что даже дохлый голубь в луже напротив таверны и тот бы заметил подвох. Но Ксандер не смотрел на улыбку. Он смотрел на кошелёк, который уже исчез во внутреннем кармане его куртки, рядом с письмом от гильдии, которое теперь можно было даже не открывать. С такими деньгами он мог оплатить штраф и забыть о мешковине, как о страшном сне.

— Через час у восточных ворот, — быстро сказал Ганс, понижая голос до такой степени, что Ксандеру пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Карета серая, с рунами. Увидишь — не ошибёшься. Мои ребята уже там. Ты нужен для... дополнительной уверенности. Конкуренты любят шастать по ночам.

Слово «конкуренты» Ганс произнёс с таким ударением, будто имел в виду не просто других перевозчиков, а армию вооружённых до зубов головорезов, которые только и ждут, чтобы разобрать карету по винтикам. Ксандер внутренне отметил, что надо будет взять с собой не только кинжал, но и метательные ножи, которые он прятал в голенище сапога после того случая с троллем. Рык одобрительно зарычал:

«Да! Оружие! Чем больше, тем лучше! Возьми ещё топор! Где взять топор?».

Шёпот вздохнул с той философской обречённостью, с которой старый мудрец смотрит на молодого дурака, скачущего в пропасть на трёхногой лошади.

---

Ганс резво встал из-за стола, едва не опрокинув его. Стул, который и так висел на честном слове, жалобно скрипнул, но устоял. Поправил капюшон, который за время разговора сполз набок и теперь напоминал скорее пиратскую повязку на голове, чем элемент скрытности, и сделал шаг в сторону выхода. Походка его была нервной, торопливой, как у человека, который понял, что забыл выключить печь, а печь, возможно, уже подожгла дом, а в доме — кот, а кот — единственное, что он любил в этой жизни.

— Через час, у восточных ворот, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Не опаздывай, старик. Карета долго не ждёт.

Ксандер хотел ответить что-нибудь едкое. Например, что у него есть имя, и оно не «старик», или что пунктуальность никогда не была его сильной стороной, особенно когда за дело платят золотом, которое уже лежит в кармане. Но не успел. Потому что в этот самый момент дверь таверны распахнулась с таким грохотом, будто в неё выстрелили из осадной пушки, заряженной не ядром, а разъярённым быком.