Юрий Адаменко – Кости Реальности. Книга 1. Первый бросок. (страница 2)
Пустота.
Ну, не совсем пустота. На дне, в самом углу, пригоршня молотых зёрен, граммов десять, не больше. Мало. Очень мало. На нормальную чашку не хватит, разве что на маленькую, эспрессо размером с напёрсток.
– Твою ж дивизию, – выдохнул Лёха. – Кофе тоже кончился. Сегодня определённо день разочарований.
Он постоял, глядя в банку, как будто надеялся, что там материализуется ещё что-то. Но чуда не произошло. Кофе на дне лежал сиротливо и даже как будто насмехался: «Давай, Лёха, покажи, на что ты способен. Свари меня, жалкого, из последних сил».
– Ладно, – Лёха вздохнул, как человек, который только что узнал о смерти близкого родственника, но уже смирился. – Сварю. Из последнего. Как в блокаду.
Он аккуратно, стараясь не просыпать ни грамма, вытряхнул остатки кофе в турку. Коричневая пыль тонким слоем легла на дно. Лёха повертел турку в руках – медная, старая, ещё от бабушки осталась. Он её почти не использовал, предпочитая растворимый, потому что быстро. Но растворимый тоже кончился позавчера, и это было уже слишком.
Он открыл кран и тонкой струйкой налил воды в турку. Вода смешалась с кофейной пылью, образовав на поверхности мутную пену. Лёха поставил турку на плиту, зажёг газ. Синее пламя лизнуло дно.
Всё. Процесс пошёл.
Теперь оставалось ждать. Лёха прислонился к стене и уставился в окно. За окном была та же картина, что и всегда. Серая многоэтажка напротив. Серое небо. Серые люди, которые куда-то шли по своим серым делам.
Внизу, во дворе, уже ошивалась бабка. Та самая, вечная. Лёха видел её каждое утро уже года два, но ни разу не узнал, как её зовут. Для неё у него была кличка – Голубятница. Потому что она каждое утро выходила во двор с пакетом чёрствого хлеба и кормила голубей. Голуби её обожали. Они слетались со всей округи, садились ей на плечи, на голову, на руки, выклёвывали крошки прямо из ладони. Бабка стояла среди этой серой, воркующей, дерущейся массы и казалась какой-то языческой жрицей, совершающей утренний ритуал кормления тотемных животных.
– Клюют тебя, а тебе нравится, – проворчал Лёха, наблюдая, как особо наглый голубь пытается залезть бабке за шиворот, выискивая там крошки. – Им бы только пожрать. А ты рада.
Бабка не слышала, конечно. Она улыбалась беззубым ртом и что-то приговаривала, раскидывая хлеб. Лёха перевёл взгляд дальше. По тротуару, вдоль дома, плёлся мужик с таксой. Мужику было лет пятьдесят, он был в старом спортивном костюме, мятых трениках и с таким выражением лица, будто его только что разбудили и заставили тащиться на казнь. Такса, наоборот, была полна энергии. Она обнюхивала каждый кустик, каждый столб, каждую брошенную бумажку и делала свои собачьи дела с такой тщательностью, будто писала диссертацию на тему «Запахи моего района».
– Вот у кого жизнь удалась, – позавидовал Лёха таксе. – Поссал, покакал – и счастлив. А мне тут двадцать три правки делать.
Мужик с таксой скрылся за углом. Бабка докормила голубей и потопала к подъезду, отряхивая крошки с кофты. Во дворе снова стало пусто.
Лёха перевёл взгляд на плиту. Кофе в турке начал подавать признаки жизни. По краям появилась лёгкая пенка, и снизу поднимались первые пузырьки воздуха. Скоро, совсем скоро можно будет снимать.
– Ну давай, малыш, – подбодрил Лёха турку. – Ты же у меня последний. Не подведи.
В этот момент на столе, где валялся телефон, загорелся экран ноутбука. Ноутбук стоял в режиме сна, но, видимо, какое-то уведомление его разбудило. Экран вспыхнул, и Лёха увидел иконку мессенджера, на которой висела цифра «1».
Ещё одно сообщение.
Лёха, как заворожённый, подошёл к столу, оставив плиту без присмотра. Он нажал на иконку. Открылся чат с заказчиком. Новое сообщение:
Лёха уставился на экран. Английские субтитры. Для международной аудитории. Для ролика, который наберёт тысячу просмотров, и то половина из них будет сами заказчик со своим отделом маркетинга.
– Я лучший, – прошептал Лёха. – Лучший в мире идиот, который согласился на эту работу.
С кухни донёсся подозрительный звук. Что-то шипело, булькало и плевалось. Лёха поднял голову и посмотрел в сторону плиты. Оттуда, из турки, поднималась коричневая пена. Она росла, пузырилась и уже переваливалась через край.
– А-А-А! – заорал Лёха и рванул к плите.
Но было поздно. Кофе, как вулкан, извергся из турки мощным потоком. Коричневая жижа залила конфорку, зашипела на раскалённом металле, потекла по плите на столешницу, а оттуда – кап-кап-кап – на пол. Запах горелого кофе мгновенно заполнил всю кухню.
Лёха схватил турку голыми руками, обжёг пальцы, дёрнулся, чуть не уронил её, перехватил тряпкой и наконец-то снял с огня. В турке осталось буквально на донышке – ложек пять тёмной, горькой жижи.
– Твою же мать, – выдохнул Лёха, глядя на это безобразие. – Твою же мать, мать, мать!
Он поставил турку на подставку, посмотрел на плиту. Плита была похожа на поле боя. Везде кофе. На конфорках, на решётке, на столешнице. На полу тоже образовалась небольшая лужица.
Лёха постоял секунду, пытаясь успокоиться. Потом взял тряпку, швырнул её на лужу на плите и начал яростно оттирать.
– Английские субтитры, – бормотал он сквозь зубы. – Международная аудитория. Ага. Сейчас. Будет тебе международная аудитория. Я тебе таких субтитров навставляю, что твой ролик в Каннах покажут.
Кофе въедался в плиту, оставляя коричневые разводы. Лёха тёр, пыхтел и злился. В голове крутились проклятия в адрес заказчика, Лего, кончившегося кофе, утреннего мира и всего на свете.
– Ну почему? – спросил он у потолка, у дракона, у вселенной. – Почему всё всегда идёт не так? Почему нельзя просто проснуться, сварить кофе, выпить его спокойно и начать день? Почему обязательно нужны двадцать три правки, сбежавший кофе и кирпич в пятку?
Потолок молчал. Дракон на трещине, кажется, ухмылялся ещё шире. Вселенная, как обычно, была равнодушна.
Лёха домыл плиту, собрал тряпкой кофе с пола, выжал в раковину и выпрямился. Руки пахли горелым, пальцы на правой руке покраснели – обжёг всё-таки, когда схватил турку. Настроение было хуже некуда.
Он посмотрел на турку с остатками кофе. Там, на дне, плескалось буквально глоток. Лёха взял чашку, налил этот глоток. Получилась тёмная, мутная жидкость, на поверхности плавали крупинки гущи.
– Кофе, – сказал Лёха, глядя в чашку. – Ты – символ моего утра. Горький, мутный и ничтожный. Но хотя бы тёплый.
Он отхлебнул. Кофе был отвратительный – горький, с привкусом гари. Но он был горячий, и это единственное, что в нём было хорошего.
– Понедельник, – подвёл итог Лёха. – Ты просто вылитый понедельник. Таким тебя и задумывали.
––
Лёха стоял посреди кухни и смотрел на результаты своей бурной деятельности. Плита была отмыта, но кофейные разводы на столешнице всё ещё напоминали о недавней катастрофе. Турка сиротливо остывала на плите, а в чашке плескалось то, что Лёха мысленно называл «жижей №1». Настроение было где-то на уровне плинтуса, но желудок требовал своё, и игнорировать его вопли становилось невозможно.
– Завтрак, – сказал Лёха вслух, чтобы хоть как-то разрядить тишину. – Завтрак – это святое. Даже если этот завтрак – говно.
Он открыл хлебницу. Там лежала наполовину пустая пачка тостового хлеба. Лёха вытащил два ломтика, повертел их в руках. Хлеб был на вид нормальный, хотя дата на упаковке говорила, что его следовало съесть ещё три дня назад. Но Лёха в такие условности не верил. Если хлеб не позеленел и не начал шевелиться, значит, он съедобный. Это было простое и надёжное правило, которое не раз выручало его в трудные времена.
Он сунул хлеб в тостер, нажал кнопку. Тостер был старый, доставшийся от бабушки вместе с туркой. У него была только одна кнопка – «Пуск». Никаких регуляторов степени поджаристости, никаких таймеров. Тостер работал по принципу «сколько вытерпишь – столько и будет». Лёха обычно вынимал тосты через минуту, полагаясь на интуицию, но сегодня интуиция, видимо, тоже ушла в отпуск.
Пока тосты жарились, Лёха занялся маслом. Масло лежало в маслёнке на столе. Когда-то это было сливочное масло, однако… сейчас это была твёрдая, застывшая масса с желтоватым оттенком, напоминающая строительный гипс. Лёха ткнул в неё ножом. Нож вошёл с трудом, оставив после себя крошащийся след.
– Ты чего такой твёрдый? – спросил Лёха у масла. – Обиделся на меня? Засох от тоски?
Масло не ответило. Лёха начал яростно намазывать его на ещё не готовые тосты, но передумал и отложил нож. Сначала тосты, потом масло. Всё по порядку.
Из тостера повалил дым. Самый настоящий чёрный дым, с запахом гари и паники.
– Ах ты ж! – Лёха подскочил к тостеру, нажал кнопку «Стоп», и с трудом выковырял тосты вилкой.
Тосты были чёрными, как уголь. Края обуглились и осыпались при прикосновении, от середины шёл удушливый запах горелого хлеба, который, кажется, пропитал всю кухню за секунду.
– Шедевр, – констатировал Лёха, глядя на эти два куска обугленного углеводного материала. – Кулинарный шедевр. Можно в ресторан подавать. «Тосты по-чёрному». Эксклюзив.
Он попытался счистить чёрный слой ножом, но вместе с сажей отваливались и нормальные куски хлеба. В итоге от двух тостов осталось полтора, и те были похожи на поле боя – с чёрными проплешинами и обгорелыми краями.