Юрий Адаменко – Хроноинквизиция. Стажёр (страница 9)

«Корвус своих стажёров живьём ест».

«У него дома музей из скальпов нерадивых напарников».

«Он однажды проиграл стажёра в карты, и тот до сих пор в рабстве у Хронофагов».

— Прекрати, — сказал Матвей сам себе. — Ты взрослый человек. Ты выпускник. Ты...

Он не договорил. Потому что из-за двери вдруг раздался голос. Глухой, с хрипотцой многолетнего курильщика:

— Долго ты там топтаться будешь? Я уже заснул три раза.

Матвей вздрогнул. Откуда он знает? Дверь звукоизолированная, наверняка. Не могли же там быть камеры в коридоре?

— Открыто, не заперто! — рявкнул голос. — Заходи, не мёрзни!

Матвей глубоко вздохнул, нажал на медную ручку и толкнул дверь. Дверь поддалась с тяжёлым, величественным скрипом, и Матвей шагнул внутрь. И замер на пороге.

Кабинет был огромным. Настолько огромным, что в нём можно было играть в футбол — небольшой, правда, в мини-футбол, но всё же. Потолок терялся где-то в темноте, из которой свисала люстра — старинная, хрустальная, но с перегоревшими лампами, отчего свет от неё был тусклым и печальным.

Стены от пола до потолка занимали стеллажи. Стеллажи с книгами. Тысячи книг. Десятки тысяч. Кожаные корешки, золотое тиснение, названия на десятках языков — от древнегреческого до русского, от латыни до санскрита. Матвей никогда не видел столько книг в одном месте. Даже в библиотеке Инквизиции было меньше.

Между стеллажами висели карты. Старинные, пожелтевшие, с выцветшими красками. Карты Европы, Азии, мира. Карты, на которых ещё были видны Terra Incognita и надписи «Здесь водятся драконы». Карты разных эпох — Матвей узнал очертания континентов, которые менялись с каждым веком.

А на полу… На полу был бардак.

Стопки папок с делами громоздились повсюду — на полу, на стульях, на подоконниках. Некоторые стопки достигали метровой высоты и грозили рухнуть при малейшем сквозняке. Бумаги, отчёты, рапорты — всё это лежало в художественном беспорядке, который явно имел свою систему, но Матвей её не понимал.

Посередине этого великолепия стоял письменный стол. Огромный, дубовый, с резными ножками и столешницей, исцарапанной до состояния карты мира. На столе громоздились те же папки, стопки бумаг, какие-то приборы, назначения которых Матвей не понимал, и, главное — бутылки.

Десятки бутылок. Пустых бутылок.

Они стояли на столе, под столом, на подоконнике, на стеллажах между книгами. Разные — высокие и приземистые, тёмные и прозрачные, с пробками и винтовыми крышками.

Матвей подошёл ближе, разглядывая этикетки.

«Laphroaig. Лондон, 1850 год».

«Hennessy. Париж, 1789 год».

«Amaro. Рим, 100 год до н.э.».

Матвей моргнул. Перечитал последнюю этикетку. Рим, 100 год до нашей эры.

— Это... — начал он.

— Коллекция, — раздалось из кресла.

Кресло стояло у окна, спиной к Матвею. Высокое, кожаное, с потёртостями на подлокотниках. Из-за спинки виднелась только голова — седые волосы, собранные в хвост.

— Каждая бутылка — из личного погружения, — продолжал голос. — В Лондоне пятьдесят шестого я пил с самим Чарльзом Диккенсом. В Париже восемьдесят девятого — брал ящик коньяка прямо из подвала аристократа, которого на следующий день гильотинировали. А римское пойло...

Кресло медленно повернулось. Корвус сидел в кресле, развалившись, как король на троне. На нём была та же потёртая форма, что и при первой встрече — рабочая, с пятнами на груди и потёртостями на локтях. Левая рука, металлическая, лежала на подлокотнике, и Корвус методично, с какой-то почти нежной тщательностью, полировал её пальцы мягкой замшевой тряпочкой.

— Римское пойло, — закончил он, — на вкус как моча гладиатора, но ради этикетки я его терпел.

Он поднял глаза на Матвея. Глаза у Корвуса были ярко-синие, цепкие и живые. Они смотрели на стажёра с ленивым интересом кота, который увидел мышку, но ещё не решил, стоит ли её ловить или пусть пока побегает.

— Ну, — сказал Корвус. — Чего встал как вкопанный? Проходи, раз пришёл. И дверь закрой. Сквозняк. — Он повёл носом. — И бутылки уронить можешь. Некоторые из них бесценны.

Матвей закрыл дверь. Сделал шаг внутрь, потом ещё один. Ноги увязали в бумагах, пришлось перешагивать через стопки.

— Пардон за бардак, — Корвус махнул здоровой рукой. — Уборщицы сюда не ходят. Говорят, боятся. А я не настаиваю. Санитария — удел слабых.

Он снова вернулся к полировке протеза, натирая металл до блеска.

Матвей стоял посреди кабинета и не знал, что делать. Сесть было некуда — все стулья завалены папками. Стоять и молчать — глупо. Говорить — страшно.

— Ну? — Корвус поднял бровь, не отрываясь от протеза. — Представишься? Или мне к гадалке сходить?

— Матвей Волин, — выпалил Матвей. — Кадет. То есть уже выпускник. То есть стажёр. Ваш новый стажёр.

Корвус хмыкнул.

— Знаю. Слышал. — Он пошевелил пальцами протеза. Те слушались идеально, каждый сустав сгибался с лёгким механическим жужжанием. — Волин Матвей Андреевич. Двадцать два года. Сирота. Дар чувствительного. Лучшие оценки по теории, посредственные — по практике. Не пьёшь. Не куришь. Девушек нет.

Матвей открыл рот.

— Откуда вы...

— Досье читал, — перебил Корвус. — У меня на каждого стажёра досье. Толстое такое. С картинками. — Он усмехнулся. — Хочешь знать, что там ещё написано?

Матвей сглотнул.

— Наверное... наверное, нет.

— Молодец. Правильно. Не суй нос в чужие бумажки. Это первое правило выживания в моём отделе.

Корвус отложил тряпочку и, наконец, посмотрел на Матвея в упор. Взгляд у него был тяжёлый, пронизывающий. Таким взглядом, наверное, смотрят на подозреваемых перед допросом.

— Ну, здравствуй, стажёр, — сказал он. — Садись. Разговор будет долгий.

Он кивнул на стул у стола — единственный, который не был завален папками. На нём лежала только одна, самая верхняя, с надписью «Дело № 1458-Э».

---

Стул, на который указал Корвус, выглядел обычно. Деревянный, с высокой спинкой, обитой потёртой кожей. Такие стулья Матвей видел в старых фильмах — в них любили сидеть профессора и пить чай с вареньем. Ничего подозрительного.

Матвей шагнул к стулу, поставил сумку на пол (осторожно, чтобы не задеть стопки папок) и сел.

И провалился.

Стул издал душераздирающий скрип, сиденье просело под Матвеем, и он с размаху приземлился на что-то твёрдое и острое. Пружины. Те самые пружины, которые давно прорвали обивку и теперь торчали наружу, как клыки доисторического хищника.

— Ай! — Матвей подскочил, но было поздно — пружина впилась в мягкое место с энтузиазмом голодного комара.

Корвус усмехнулся. Усмешка у него была кривая, недобрая, но в глазах мелькнуло детское озорство.

— А я предупреждал, — сказал он. — «Всё хрупкое». Стулья — в первую очередь.

Матвей поёрзал, пытаясь найти положение, в котором пружины не впивались бы в тело. Безуспешно. Они торчали везде — по центру, сбоку, даже спереди. Стул был настоящей ловушкой для неосторожных посетителей.

— Можно... — начал Матвей. — Можно другой стул?

— Нельзя, — отрезал Корвус. — Другие заняты. Привыкай. В моём отделе сидят там, где сели. Или стоя работают. Выбирай.

Матвей вздохнул и смирился. Ладно, пружины так пружины. Он кое-как устроился на самом краешке, балансируя, чтобы не провалиться ещё глубже. Сумку поставил между ног, прижал к себе, как щит.

Корвус не поднимал глаз. Он всё ещё полировал свой протез — теперь уже не пальцы, а запястье, где металл соединялся с кожей. Место соединения было аккуратным, почти незаметным — видно, хорошие хирурги работали.

— Волин,значит. — сказал он.

— Да, сэр.

— Из интерната, значит.

— Да, сэр. Интернат при Инквизиции. С пятнадцати лет.

— А до пятнадцати?