Юрий Адаменко – Хроноинквизиция. Стажёр (страница 8)

Комната была маленькой. Очень маленькой. Квадратов восемь, не больше. Узкое окно выходило во внутренний двор, где вечно сушилось бельё и курили старшеклассники. У стены — железная кровать с панцирной сеткой, застеленная одеялом. У противоположной стены — шкаф-пенал, в котором помещалось ровно три вешалки и пара полок. Стол, стул и больше ничего.

Личного — только книги. Их было много — стопками на полу, на подоконнике, под кроватью. Учебники по хроно-физике, справочники по истории, старые потрёпанные романы, которые Матвей находил в библиотеке и тащил к себе, чтобы было чем занять ночи, когда не спалось. А не спалось часто.

Матвей постоял посреди комнаты, оглядывая своё жильё. Семь лет он прожил здесь. Семь лет — с пятнадцати, когда его перевели из детского блока во взрослый. До этого была другая комната, этажом ниже, такая же маленькая и такая же убогая.

Интернат — это навсегда. Отсюда не уходят в нормальную жизнь. Отсюда уходят либо в Инквизицию, либо в никуда. Матвей вздохнул и подошёл к шкафу.

Форма. Две смены парадной, одна рабочая, одна спортивная. Он аккуратно сложил всё в старую сумку — армейский вещмешок, который дали ещё на первом курсе. Туда же полетели носки, нижнее бельё, туалетные принадлежности — стандартный набор казённого сироты.

На дно сумки он положил самое ценное. Дневник.

Толстая тетрадь в коленкоровом переплёте, исписанная мелким, убористым почерком. Туда Матвей записывал всё, что думал о времени. Свои наблюдения, свои теории, свои вопросы. За пять лет учёбы накопилось страниц триста. Он перечитывал их иногда по ночам, искал ответы, но находил только новые вопросы.

Дневник он вёл тайно. В Инквизиции не любили, когда младший персонал слишком много думал. Думать должны были аналитики, теоретики и начальство. А такие, как Матвей, должны были выполнять приказы.

Но Матвей думал. И записывал.

Пальцы задержались на обложке дневника. Сколько раз он садился писать ночью, при свете настольной лампы, пока соседи за стеной храпели или слушали музыку? Сколько мыслей выплеснул на эти страницы?

— Пригодится, — шепнул он сам себе. — Всё пригодится.

Он положил дневник в сумку и полез под кровать. Там, между старыми учебниками и коробкой из-под обуви, лежала плоская металлическая коробка. Матвей достал её, сдул пыль. Жестяная коробка из-под печенья — такие делали в двадцатом веке. На крышке была нарисована румяная девочка с бантом и надпись «Счастливого детства!».

Счастливого детства у Матвея не было. Но коробка осталась.

Он открыл крышку. Внутри лежали мелочи: несколько старых монет (сувениры с учебных погружений), значок с символикой Инквизиции (выдали при поступлении), засушенный цветок (кто-то подарил когда-то, Матвей уже не помнил кто).

И фотография. Одна-единственная.

Матвей взял её в руки осторожно, будто она могла рассыпаться. Фотография и правда была старой, потрёпанной, края обтрепались, углы загнулись. Кто-то когда-то ламинировал её — видимо, чтобы сохранить, — но ламинация давно отошла и теперь болталась прозрачной плёнкой.

На фотографии были люди. Мужчина и женщина. Молодые, красивые и улыбающиеся. Мужчина — в форме Хроноинквизиции, старого образца, с нашивками магистра на рукаве. Женщина — в простом платье, с длинными волосами, перехваченными лентой. Она обнимала мужчину за плечо и смеялась в объектив.

На заднем плане угадывалось какое-то здание — старый корпус Инквизиции, который снесли лет двадцать назад.

Матвей смотрел на фото и видел лица, которые совсем не помнил. Отец и мать — они умерли, когда ему было три года. Три года — это слишком мало, чтобы запомнить. Остались только ощущения: запах табака от отца и голос матери; чьи-то руки, большие и тёплые, подбрасывающие вверх.

И больше ничего.

Фотография была расплывчатой, нечёткой. Старая техника, плохое качество, да ещё время не пощадило. Черты лиц плыли, детали терялись. Иногда Матвею казалось, что он видит в этих лицах что-то знакомое. Иногда — что смотрит на чужих людей.

— Я найду вас, — прошептал он.

Говорил он тихо, но твёрдо.

— Я не знаю, что случилось. Не знаю, где вы. Не знаю, живы ли. Но я найду.

Пальцы сжали фотографию крепче.

— Даже если Корвус меня убьёт. Даже если весь полевой отдел встанет на пути. Даже если сам Хранитель скажет «нельзя». Я найду.

Он поцеловал фотографию — неловко, уголком губ — и спрятал обратно в коробку. Коробку положил в сумку, поверх дневника.

Всё. Больше здесь ничего ценного не было.

Матвей оглядел комнату в последний раз.

Кровать, стол, стул, шкаф, книги. Всё казённое, всё чужое, всё не его. За семь лет он так и не смог сделать это место своим. Не потому что не пытался — просто не получалось. Интернат не становится домом.

Он подошёл к столу, провёл пальцем по столешнице. Здесь он готовился к экзаменам. Здесь писал свой дневник. Здесь мечтал о будущем, в котором найдёт родителей и уедет далеко-далеко от этого зелёного коридора и тоскливого запаха.

Будущее наступило. Он уезжал. Только не далеко, а в полевой отдел. К Корвусу. К смерти, как говорили.

— Ну здравствуй, взрослая жизнь, — сказал Матвей.

Он подхватил сумку, повесил на плечо. Подошёл к двери. Задержался на пороге. Поворачиваться и смотреть назад не стал. Просто шагнул в коридор и закрыл за собой дверь.

Коридор встретил его привычным полумраком и запахом хлорки. Где-то далеко орала музыка, кто-то смеялся, кто-то ссорился. Обычный вечер в интернате.

Матвей пошёл к выходу. Навстречу попались двое пацанов — лет по двенадцать, в пижамах. Они шли из душа, толкались и матерились. Увидев Матвея, притихли, уставились на сумку.

— Дядь Матвей, вы уезжаете? — спросил один, конопатый.

— Уезжаю, — кивнул Матвей.

— Насовсем?

— Насовсем.

Пацаны переглянулись. Конопатый сглотнул.

— А можно... можно мы ваши книги потом возьмём? Те, что остались? Вы же их не забрали?

Матвей чуть улыбнулся.

— Берите, — сказал он. — Только не порвите.

— Не порвём! Спасибо!

Пацаны рванули дальше, забыв про него. А Матвей пошёл к выходу, и с каждым шагом интернат оставался позади.

На крыльце он остановился. Вечерело. Солнце садилось где-то за скалами, в которые был встроен комплекс Инквизиции. Небо горело оранжевым и розовым, облака тянулись к горизонту.

Матвей постоял, глядя на закат.

— Ну, Корвус, — сказал он. — Держись. Я иду.

3

3

Коридор, в котором находился кабинет Корвуса, разительно отличался от всех остальных коридоров Инквизиции. Здесь пахло пылью, старыми книгами, табаком и чем-то ещё — неуловимым, терпким, чуть сладковатым. Матвей принюхался и понял: виски. Много виски. И не какого-нибудь синтезированного, а настоящего, выдержанного, пропитавшего стены за долгие годы.

Лампы здесь горели не так ярко, как в других местах. Некоторые, кажется, перегорели ещё при царе Горохе, и их никто не собирался менять. Пол под ногами был не казённый линолеум, а настоящий паркет — старый, рассохшийся и скрипящий при каждом шаге.

Матвей шёл и чувствовал, как стучит сердце. Он нёс свою сумку с вещами. В канцелярии ему выдали направление и сказали: «Кабинет 13-А, третий этаж, крыло ветеранов. Явиться немедленно». Он и явился. Только вот немедленность как-то рассосалась по дороге, потому что ноги сами замедлялись с каждым шагом.

Кабинет 13-А. Матвей остановился у двери.

Дверь была массивной, дубовой, явно не местного производства. Такие двери делали в девятнадцатом веке — ручной работы, с резьбой и медными ручками, отполированными до блеска миллионами прикосновений. На двери висела бронзовая табличка с выгравированной надписью:

«Магистр Корвус. Отдел полевых расследований»

И чуть ниже, мелкими буквами:

«Без стука не входить. Стучать громко.

Если не отвечаю — значит, я в прошлом.

Или пьян.

Или то и другое одновременно».

Матвей перечитал табличку два раза. Потом ещё раз.

— Охренеть, — выдохнул он.

Стоял он перед этой дверью, наверное, минуты две. Поднимал руку, чтобы постучать, и опускал. Поднимал и опускал. В голове крутились обрывки слухов, сплетен, легенд, которыми пугали курсантов в Академии.