Юрий Адаменко – Хроноинквизиция. Стажёр (страница 10)

Матвей замялся. Он не любил вспоминать то, что было до интерната. Детский дом в провинции, казённые стены, чужие тётки, которые менялись каждые полгода. Никого родного. Ничего своего.

— До пятнадцати — обычный детдом, — ответил он коротко. — В глубинке.

Корвус хмыкнул.

— Глубинка. Детдом. Потом интернат. Академия. И вот ты здесь. — Он наконец оторвал взгляд от протеза и посмотрел на Матвея. Но не в глаза, а куда-то в район груди — изучал нашивки, наверное. — Родителей помнишь?

Матвей сглотнул. Вопрос был ожидаемым, но от этого не менее болезненным.

— Нет, сэр. Мне было три года, когда они погибли.

Корвус замер. Рука с тряпочкой остановилась на полпути к протезу.

— Погибли, — повторил он. Голос стал другим — серьёзнее. — Ты так уверен?

— Мне так сказали в интернате. Несчастный случай при хроно-переходе. — Матвей говорил ровно, стараясь не выдать эмоций. — Оба сразу. Меня отправили в детдом, а потом, когда проявился дар, перевели сюда.

Корвус молчал. Смотрел на Матвея в упор. Взгляд у него был тяжёлый, изучающий — таким взглядом смотрят на подозреваемого, который вот-вот сознается в убийстве.

— «Погибли», — повторил Корвус ещё раз, растягивая слово. — Это громко сказано, мальчик. В нашем деле никто не гибнет.

Он подался вперёд, опираясь локтями о стол. Протез звякнул о дерево — глухой металлический звук.

— Исчезают. Понимаешь разницу?

Матвей не понимал. Или не хотел понимать.

— Сэр, я...

— Погибнуть можно от пули, от ножа, от старости или от чумы. — Корвус говорил тихо, но каждое слово вбивал в сознание, как гвоздь. — Это финал. Точка. Тело есть, души нет. А исчезнуть... исчезнуть можно по-разному. Провалиться во времени. Стать Эхом. Раствориться в парадоксе. И тогда ты есть, но тебя нет. Ты где-то там, в прошлом или будущем, а здесь — только пустота.

Он замолчал. В кабинете повисла тишина — только где-то в глубине стеллажей скрипнула половица, да за окном завыл ветер.

Матвей сидел не дыша. Пружины впивались в задницу, но он перестал их замечать.

— Твои родители, — продолжил Корвус после долгой паузы. — Они не погибли. Они исчезли. И гриф «Эхо» на их деле означает, что их до сих пор ищут. Или боятся, что они найдутся сами.

— Откуда вы... — начал Матвей, но Корвус перебил.

— Я всё знаю, Волин. Досье я читал. Твоё, твоих родителей, твоих бабушек-дедушек до седьмого колена. — Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Это моя работа — знать всё о тех, кто будет подыхать в моём отделе.

Матвей моргнул.

— Подыхать?

— А ты думал, в цветочный магазин попал? — Корвус откинулся на спинку кресла. — Полевой отдел — это мясорубка. Здесь выживает каждый третий. Остальные либо становятся Хронофагами, либо исчезают без следа, либо сходят с ума и живут в психушке, бормоча про «серых людей».

Он сказал это будничным тоном, как говорят о ценах на хлеб.

Матвей почувствовал, как внутри всё холодеет. Он слышал эти цифры и раньше — статистика по полевому отделу была страшной, её не скрывали, чтобы курсанты знали, куда идут. Но одно дело — цифры в учебнике, и совсем другое — когда тебе это говорит живая легенда, глядя прямо в глаза.

— Я не боюсь, — сказал Матвей.

Это была ложь. Он боялся. Боялся до дрожи в коленках, до холодного пота на спине, до желания вскочить и убежать куда глаза глядят. Но показать это Корвусу — значило проиграть с первой минуты.

Корвус посмотрел на него долгим взглядом. Потом хмыкнул.

— Врёшь, — констатировал он. — Но врёшь хорошо. Это плюс.

Он снова взялся за тряпочку и продолжил полировку протеза. Матвей выдохнул — сам не заметил, что задержал дыхание.

— Ладно, — сказал Корвус. — Поживём — увидим. Вопросы есть?

Вопросов было море. Целый океан вопросов. Но Матвей почему-то не мог сформулировать ни одного. Все они разбивались о спокойный цинизм Корвуса и исчезали, как камешки, брошенные в воду.

— Есть, — выдавил он наконец. — Почему я?

Корвус поднял бровь.

— В смысле?

— Почему меня отправили к вам? Я подавал запрос в архив. Я хотел заниматься теорией, анализом. А попал сюда. Почему?

Корвус усмехнулся. На этот раз усмешка была почти доброй.

— Ты правда не знаешь? — спросил он.

— Полковник Горский сказал про родителей. Про гриф «Эхо». Про то, что я под колпаком.

— И этого тебе недостаточно?

— Недостаточно, чтобы понять, почему именно вы.

Корвус отложил тряпочку. Посмотрел на Матвея — теперь уже не изучающе, а как-то иначе. С любопытством, что ли.

— Я, мальчик, — сказал он медленно, — единственный в Инквизиции, кто знает, что такое Эхо. Кто видел их вживую. Кто выжил после встречи с ними. И кто может защитить тебя, если они вернутся.

Матвей открыл рот.

— Если кто вернётся?

— Родители твои, если не дурак. — Корвус вздохнул. — Или те, кто их сделал Эхом. Тут вариантов немного.

Тишина снова повисла в кабинете. Только ветер за окном выл, да где-то далеко гудела хронокапсула.

Матвей сидел и смотрел на Корвуса. На его усталое лицо, на седые волосы, на металлический протез, который тихо жужжал, подстраиваясь под движения. Легенда. Живая легенда. Которая только что сказала, что будет его защищать. Или не защищать. Или просто констатировала факт. С Корвусом было непонятно.

---

Корвус тяжело поднялся с кресла. Со стороны это выглядело так, будто гора решила встать и пойти. Несмотря на возраст и сухощавое телосложение, в нём чувствовалась сила — та особая сила, которая бывает у людей, прошедших через такое, от чего другие ломаются на полпути.

Он прошёл к шкафу, стоящему у стены. Шкаф был такой же старый и массивный, как и всё в этом кабинете — дубовый, с резными дверцами, потемневший от времени. Корвус открыл одну из створок, и Матвей увидел, что внутри, вместо книг или папок, аккуратными рядами стоят бутылки. Десятки бутылок.

Корвус пошарил внутри, выбрал одну — тёмного стекла, с сургучной печатью на горлышке — и достал. Потом из того же шкафа извлёк две рюмки — маленькие, хрустальные, с гравировкой в виде песочных часов.

— Шотландия, 1745 год, — прокомментировал он, ставя бутылку на стол. — Год, когда якобиты подняли восстание. Я там был. Не на восстании, а в Шотландии. Виски в тот год делали знатный. — Он хмыкнул. — Правда, пить его надо осторожно. Оно настаивалось на вереске и на крови побеждённых. Или победителей. Я уже не помню.

Матвей смотрел на бутылку с некоторым ужасом. Виски, которому почти триста лет? Которое привезли из прошлого? Это же... это же...

— Это бесценно, — закончил он мысль вслух.

— Ага, — кивнул Корвус, ловко срывая сургуч. — Поэтому я его и пью. Бесценное надо употреблять, а не хранить. Хранят дураки.

Он разлил виски по рюмкам. Жидкость была тёмно-янтарной, почти коричневой, густой, как патока. Аромат пополз по кабинету — терпкий, дымный, с нотками торфа и чего-то неуловимого, древнего.

Одну рюмку Корвус придвинул к себе. Вторую поставил перед Матвеем.

— Пей, — сказал он коротко. — Разговор будет долгий.

Матвей посмотрел на рюмку. Потом на Корвуса.

— Я не пью, сэр, — сказал он. — Извините.

Корвус замер с рюмкой в руке, не донеся её до губ. Посмотрел на Матвея поверх стекла.

— Не пьёшь? — переспросил он. — Совсем?

— Совсем.