Юрий Адаменко – Хроноинквизиция. Стажёр (страница 7)
Матвей высвободил плечо. Взгляд его был прикован к сцене, где полковник Горский, собрав свои бумажки, неторопливо направлялся к боковой двери. Толстый, с вечно потным лицом и папкой под мышкой — начальник отдела кадров уходил, даже не оглядываясь на тех, чьи судьбы только что раздал, как карты в колоде.
— Мне надо с ним поговорить, — сказал Матвей.
— С кем? С Горским? — Степан выпучил глаза. — Ты с ума сошёл? Он же...
— Узнать, почему я.
— Да какая разница, почему? Ты приказ слышал? Приказ Хранителя! Это не обсуждается!
— Я узнаю.
Матвей двинулся сквозь толпу. Люди расступались перед ним — теперь уже не только из страха заразиться, но и потому что вид у него был, наверное, тот ещё. Степан семенил следом, что-то шипя про «не делай глупостей» и «хуже будет».
— Волин! — окликнули сбоку. — Волин, эй!
Матвей обернулся. Лика стояла в двух шагах, прижимая к груди какие-то бумаги. Лицо у неё было серьёзное, даже суровое.
— Не ходи, — сказала она коротко. — Бесполезно.
— Откуда ты знаешь?
— Я теорию вероятностей знаю. Шанс, что он изменит решение, — ноль целых, хрен десятых. Только хуже сделаешь.
Матвей посмотрел на неё. Лика была умной. Самой умной на курсе. Если она говорит, что шансов нет, значит, шансов действительно нет. Но ноги уже несли его к боковой двери.
— Будь что будет, — бросил он через плечо.
— Дурак, — донеслось вслед. То ли Лика сказала, то ли Степан. А может, оба хором.
Матвей толкнул дверь и вышел в коридор. Коридор административного крыла отличался от учебных коридоров. Здесь пахло бумагой, канцелярским клеем и застарелым кофе. Стены были выкрашены в спокойный бежевый цвет, под ногами — мягкая ковровая дорожка, заглушающая шаги. Лампы горели ровно, без мерцания, и от всего этого веяло такой унылой, засасывающей скукой, что хотелось немедленно сбежать обратно в гулкий зал.
Впереди, метрах в тридцати, маячила широкая спина полковника Горского. Он шёл неторопливо, вразвалочку, как человек, который никуда не спешит и точно знает, что его никто не догонит.
Матвей догнал.
— Господин полковник! — выпалил он, поравнявшись. — Разрешите обратиться!
Горский остановился. Повернулся. Очки блеснули в свете ламп, пряча выражение глаз. Лицо у него было усталое, оплывшее, с мешками под глазами и сеточкой лопнувших сосудов на щеках — портрет человека, который тридцать лет сидит в кабинете и перекладывает бумажки, наблюдая, как другие прыгают во времени и гибнут в прошлом.
— Волин? — Он наморщил лоб, вспоминая. — А, Волин. Из полевого отдела. К Корвусу. — Он произнёс это так, будто сказал «к чёрту в зубы». — Что тебе?
— Сэр, — Матвей вытянулся по стойке смирно, хотя форма была парадная, а не строевая. — Сэр, разрешите узнать... почему?
Горский смотрел на него без удивления. Кажется, он ждал этого вопроса. И не от одного Матвея.
— Почему? — переспросил он. — В каком смысле — почему?
— Почему я, сэр? Мои оценки по теории — лучшие на курсе. По практике — твёрдые четвёрки. Я подавал запрос в архив ещё на третьем курсе, и мне сказали, что моя кандидатура рассматривается. — Матвей говорил быстро, стараясь уложить всё в одну фразу, пока полковник не ушёл. — Я должен был попасть в архив. Или хотя бы в аналитику. Почему полевой отдел? Почему Корвус?
Горский вздохнул. Вздох у него был тяжёлый, многоэтажный, с оттяжкой. Так вздыхают люди, которым сто пятьдесят раз на дню задают идиотские вопросы, и каждый раз приходится отвечать одно и то же.
— Волин, — сказал он устало. — Ты действительно не понимаешь?
— Не понимаю, сэр.
Горский снял очки, протёр их платком, снова надел. Этот простой жест занял секунд десять, в течение которых Матвей стоял и ждал, чувствуя, как внутри всё закипает.
— Слушай сюда, — начал полковник. — Твой допуск к архивам закрыт. Вообще закрыт. Не просто не открыт, а именно закрыт, с грифом «пожизненно». Ты об этом знал?
Матвей моргнул.
— Что? — выдохнул он. — Нет. Мне никто не говорил...
— Тебе и не должны были говорить. Такие вещи сообщают при распределении. Или не сообщают, если человек всё равно идёт не в архив. — Горский вздохнул ещё раз, теперь короче. — Твои родители, Волин. Они имели гриф «Эхо». Ты знаешь, что это такое?
Матвей знал. Гриф «Эхо» ставили на дела хрононавтов, которые исчезли при загадочных обстоятельствах. Не погибли, а именно исчезли — растворились во времени, оставив после себя только «эхо», временные копии, которые иногда находили в разных эпохах. Дела с таким грифом были закрыты для общего доступа. Даже для родственников.
— Мои родители... — начал Матвей.
— Погибли, когда тебе было три года. Официальная версия — несчастный случай при хроно-переходе. Неофициальная... — Горский махнул рукой. — Неофициальная тебя не касается. Факт в том, что ты — сын людей с грифом «Эхо». А это значит, что ты находишься под колпаком с самого рождения. За тобой наблюдают. Тебя проверяют. Твои гены, твои способности, твои наклонности — всё под контролем.
Матвей слушал и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Не в переносном смысле, а в прямом — пол под ногами будто поплыл, и пришлось сделать шаг назад, чтобы не упасть.
— Но я ничего не знал, — выдавил он. — Мне никто...
— А кто бы тебе сказал? — Горский усмехнулся. — «Здравствуй, малыш, тебе три года, твои родители — Эхо, и мы будем следить за тобой всю жизнь, чтобы ты случайно не повторил их судьбу»? Так, что ли?
Матвей молчал.
— Ты сирота, Волин. Сирота при живых родителях. Они не погибли, они исчезли. Это хуже. Это значит, что они могут вернуться. В любой момент. В любом обличье. — Горский понизил голос. — Или уже вернулись, просто мы не знаем. Такие дела не закрывают. Таких людей не забывают.
— Но при чём тут Корвус? — спросил Матвей. Голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — Почему именно он?
Горский посмотрел на него долгим взглядом. В глазах у полковника мелькнуло что-то похожее на сочувствие — или просто на усталость от необходимости объяснять очевидные вещи.
— Корвус — единственный, кто может за тобой присмотреть, — сказал он. — Единственный, кто знает, что такое Эхо. Единственный, кто выжил после встречи с ними. И единственный, кому можно доверить такого... специфического стажёра.
— То есть меня сослали к нему, потому что я опасен?
— Тебя направили к нему, потому что ты нуждаешься в защите, — поправил Горский. — И в контроле. Ты думал, сирот пристраивают в тёплые места? В архив? В аналитику? Чтобы они сидели там, ковырялись в документах и случайно наткнулись на правду о своих родителях? — Он покачал головой. — Нет, Волин. Тёплые места — для тех, у кого всё хорошо. У кого родители живы и работают в Инквизиции. У кого есть связи и блат. А такие, как ты...
Он не договорил. Но и так было понятно. Матвей потерял дар речи.
Он стоял посреди бежевого коридора, под ровным светом ламп, и смотрел на толстого усталого полковника, который только что объяснил ему простую правду жизни: он никогда не будет своим. Ни в архиве, ни в аналитике, нигде. Его место — там, куда посылают смертников. Потому что он и есть смертник. С рождения.
— Иди, Волин, — сказал Горский уже мягче. — Иди к Корвусу. Может, он тебя чему-нибудь научит. Может, выживешь. А может, и нет. — Он пожал плечами. — Время покажет. В буквальном смысле.
Он развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь. Шаги тонули в ковровой дорожке, и через несколько секунд полковник исчез за поворотом, оставив Матвея одного.
Матвей стоял. Стоял долго.
Мимо прошёл какой-то клерк с папками, покосился на странного выпускника, застывшего посреди коридора, но ничего не сказал. Мимо прошла женщина в очках, что-то бормоча под нос. Мимо протопал уборщик с ведром.
Матвей не двигался. В голове билась одна мысль: «Родители — Эхо. Я под колпаком. Корвус — единственный, кто может присмотреть».
И почему-то вспомнилось лицо того человека на Исаакиевской площади. Плывущее лицо, которое менялось, старело, молодело, исчезало.
— Эхо, — прошептал Матвей. — Это было Эхо?
Ответа не было. Только гул ламп и запах канцелярского клея.
---
Каморка Матвея находилась в самом конце длинного, бесконечного коридора интерната при Хроноинквизиции.
Интернат — это громко сказано. На самом деле это было общажного типа здание, прилепленное к основному комплексу Инквизиции сбоку, как гриб-трутовик к дереву. Тут жили сироты — дети погибших или пропавших хрононавтов, которых некому было забрать. Казённые дети. Ничьи дети.
Матвей шёл по коридору медленно, почти механически. Ноги несли сами, память подсказывала повороты — направо, потом налево, потом ещё раз налево, к самой дальней двери под номером 137.
Коридор был узким, с низким потолком и тусклыми лампами, половина из которых мигала, создавая эффект дискотеки для призраков. Стены выкрашены в зелёный — тот самый казённый зелёный, от которого тошнит к третьему году жизни. Пол покрыт линолеумом, стёртым до дыр, из которых торчали доски.
Пахло здесь всегда одинаково: хлоркой и чужим одиночеством.
Матвей прошёл мимо комнаты 135. За дверью кто-то плакал — глухо, в подушку, чтобы не слышали. В комнате 136 орала музыка — какой-то древний рок из двадцатого века, который тут любили слушать те, кто хотел сбежать от реальности хоть куда-нибудь. Остановился у своей двери 137.
Дверь была обшарпанной, краска облупилась, ручка болталась — Матвей сто раз собирался её починить, но всё как-то не доходили руки. Он толкнул дверь плечом (она открывалась только так), и вошёл внутрь.