Юрий Адаменко – Хроноинквизиция. Стажёр (страница 3)

Исаакиевский собор — огромный, золотоглавый — возвышался в конце улицы, подавляя всё вокруг своей монументальностью.

Матвей сглотнул. До тайника надо было как-то добраться. В трусах.

— Ладно, — сказал он себе. — Я — местный сумасшедший. У нас, сумасшедших, прав не спрашивают. Главное — не смотреть никому в глаза и быстро топать к собору.

Он сделал шаг из подворотни. И в этот момент краем глаза заметил странное движение справа.

Человек.

Мужчина, стоящий у стены соседнего дома. Обычный с виду — тёмное пальто, шляпа, трость. Но что-то в нём было не так.

Он смотрел прямо на Матвея. Смотрел и улыбался.

А лицо у него... лицо плыло.

То морщинистое, как у старика. То гладкое, молодое. То снова старое. И глаза — то карие, то голубые, то белые совсем, без зрачков.

Матвей замер. Внутри похолодело сильнее, чем в капсуле.

Человек сделал шаг к нему.

И Матвей, забыв про инструкции, про приличный вид, про всё на свете, рванул прочь со всех ног, только пятки засверкали.

Надо было уносить ноги. Срочно. Прямо сейчас.

---

Матвей вылетел из подворотни как ошпаренный. Сердце выбивало что-то на огромном барабане, ноги несли быстрее, чем на любых кроссах в Академии, а в голове билась только одна мысль: «Беги, беги, беги!».

Он пробежал полквартала, прежде чем сообразил, что странный человек даже не погнался за ним. Матвей резко затормозил, едва не врезавшись в пролётку, и обернулся.

Улица была пуста в том направлении. Только обычные прохожие, извозчики, разносчики. Никакого человека в тёмном пальто с плывущим лицом.

— Привиделось? — прошептал Матвей, пытаясь отдышаться. — С перепугу? С недосыпу? С хроно-похмелья?

Он привалился к стене дома, чувствуя, как холодный кирпич холодит спину через тонкую майку. Мимо прошла пожилая дама в кружевной накидке, окинула его брезгливым взглядом и демонстративно перешла на другую сторону улицы.

— Да идите вы, — буркнул Матвей. — Я тут вообще-то задание выполняю.

Дама не оценила.

Матвей заставил себя успокоиться. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Он жив. Он цел. Никто за ним не гонится. А то, что он видел... ну, мало ли что мерещится после первого прыжка. В методичке написано: «Возможны зрительные и слуховые галлюцинации в течение первых пятнадцати минут после материализации». Так что всё в порядке. Нормально. Бывает.

Он отлепился от стены и осторожно двинулся в сторону площади. Исаакиевский собор вырастал перед ним, занимая полнеба.

Матвей видел его на картинках, на голограммах и в учебных фильмах. Но то были картинки. А это — живой, настоящий, огромный собор из жёлтого камня, с тёмными колоннами и золотым куполом, который горел в лучах осеннего солнца, несмотря на хмурые тучи. Громада. Махина. Тысячи тонн камня, вознесённые к небу волей архитекторов и рабским трудом.

— Хренассе, — выдохнул Матвей.

И тут же одёрнул себя. Не отвлекаться. Не глазеть. Он здесь не турист.

Площадь кишела народом.

Извозчики — лихачи в синих кафтанах, ваньки в рваных армяках — выстраивались в ряд у собора, предлагая проезжим свои услуги. Лошади прядали ушами, звенели сбруей, били копытами о булыжник. Пахло лошадиным потом, кожей и дёгтем.

Дамы в длинных платьях — шуршащих, с турнюрами и кружевными зонтиками — прохаживались под руку с господами в котелках и сюртуках. Мелькали студенческие тужурки, городовые в шинелях, мальчишки-газетчики с сумками через плечо.

Крики, грохот, цокот, звон конок — всё сливалось в один огромный, живой, пульсирующий шум, от которого у Матвея закладывало уши. Он чувствовал себя пришельцем с другой планеты.

Так оно, в общем-то, и было.

— Не смотреть, — шептал он себе под нос, пробираясь сквозь толпу. — Не смотреть никому в глаза. Ты — местный. Ты — алкаш. Ты — больной. Тебя нет.

Люди шарахались от него, кто-то фыркал, кто-то крестился, кто-то просто отворачивался. Мужик в трусах и майке посреди Исаакиевской площади — зрелище, конечно, то ещё. Но в девятьсот пятом, судя по всему, видали и не такое. Или просто не хотели связываться с сумасшедшим.

Матвей прокладывал путь к памятнику.

Памятник — бронзовый всадник на коне — высился в центре площади, окружённый чугунной оградой. Николай Первый, вспомнил Матвей из учебников. Дед последнего императора. Тот самый, который подавил восстание декабристов и вообще был тот ещё жук.

Скамейка, которая была нужна, стояла чуть поодаль, у самой ограды. Обычная чугунная скамейка, каких полно в парках. На ней сидела пожилая пара и кормила голубей.

Матвей подошёл, встал рядом и сделал вид, что рассматривает собор.

Старушка покосилась на него, что-то шепнула мужу. Тот хмыкнул и отвернулся. Через минуту они поднялись и ушли, волоча за собой мешок с провизией.

Скамейка опустела. Матвей выждал ещё минуту — для приличия — и сел.

Скамейка была холодной, чугунной, с деревянными планками. Матвей поёжился — трусы не спасали от холода совсем. Но делать нечего. Он осторожно, стараясь не привлекать внимания, запустил руку под сиденье.

Пальцы нащупали шершавый камень, потом гладкий металл. Тайник. Маленькая ниша в основании скамьи, прикрытая отвинченной планкой. Матвей нашарил внутри предмет — твёрдый, холодный, размером с кулак.

Хронометр. Он вытащил прибор и положил на колени.

Хронометр был похож на карманные часы — толстые, тяжёлые, с крышкой и цепочкой. Только циферблат светился слабым зелёным светом, и вместо стрелок на нём бежали цифры. Показатели временного потока, энтропии, резонанса. В Академии учили снимать показания с закрытыми глазами.

Матвей достал свой прибор — точную копию того, что лежал на коленях, только поменьше, компактнее, личный. Приложил один к другому, нажал кнопку сбоку.

Приборы пискнули, мигнули, обменялись данными. Цифры на экране побежали, замерли, выдали результат.

Матвей сверил с инструкцией. Всё сходилось идеально. Абсолютный ноль отклонений. Время в этой точке текло ровно так, как должно было течь. Никаких аномалий, никаких парадоксов.

— Есть, — выдохнул Матвей.

Он убрал свой прибор, спрятал чужой хронометр обратно в тайник, задвинул планку.

Всё. Задание выполнено. Можно возвращаться.

Он уже собрался активировать браслет возврата — узкое металлическое кольцо на запястье, которое должно было перенести его обратно в капсулу, — как вдруг краем глаза заметил движение. Кто-то стоял у ограды памятника.

Матвей поднял взгляд. И сердце снова ухнуло в пятки.

Тот самый человек.

В тёмном пальто, со шляпой в руке. Он стоял в десяти шагах, прислонившись к чугунной ограде, и смотрел прямо на Матвея. Не мигая.

А лицо… Лицо у человека плыло.

Вот оно обычное — мужчина лет сорока, с усами, с аккуратной бородкой, интеллигентное лицо. Вот оно меняется — морщины прорезаются глубже, глаза западают, кожа обвисает — старик. Вот снова молодеет — усы исчезают, лицо становится гладким, юношеским, почти мальчишеским. И снова старик. И снова молодой.

Как будто по лицу пробегали волны времени, сжимая и разжимая кожу, меняя черты, играя в странную, жуткую игру.

Глаза — то карие, то голубые, то белые совсем, без зрачков, как у варёной рыбы.

Человек улыбался. Улыбка была спокойная, даже ласковая. Но от неё по спине Матвея побежали такие мурашки, что майка стала влажной от пота.

— Ух, мать твою, — прошептал Матвей.

Человек сделал шаг к нему.

Матвей вскочил со скамейки, готовый бежать куда глаза глядят. Ноги дрожали, руки тряслись, пальцы судорожно шарили по запястью в поисках кнопки возврата.

Но человек не приближался. Он стоял и смотрел. Улыбался. И лицо его плыло, плыло, плыло — старик, юноша, старик, юноша, младенец, труп...

А потом он поднёс палец к губам.

Тсс-с.

И исчез. Просто растворился в воздухе, будто его и не было.