Юрий Адаменко – Хроноинквизиция. Стажёр (страница 2)

— Хорошо, — инструктор одобрительно кивнул. — Не дурак.

Он отошёл к пульту и начал нажимать кнопки в какой-то замысловатой последовательности. Лампочки на пульте замигали чаще, гул усилился. Где-то в недрах пола заурчало, зашипело — включалось охлаждение.

— Координаты знаешь? — крикнул инструктор, не оборачиваясь.

— Санкт-Петербург, 1905 год, Исаакиевская площадь, 14 октября, 14:30, — отчеканил Матвей. — Задание: зафиксировать показания хронометра в условленном месте и вернуться. Наблюдение, без вмешательства.

— Заучил, — инструктор хмыкнул. — Это хорошо. Значит, есть шанс, что не наделаешь глупостей. Но я тебя умоляю, Волин, — он резко обернулся и ткнул в Матвея костлявым пальцем, — если увидишь что-то интересное — не лезь. Если услышишь что-то важное — не записывай. Если кто-то позовёт на помощь — беги в другую сторону. Ты там не спасатель, ты там — прибор для снятия показаний. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Я — прибор для снятия показаний. Не спасатель.

— И не вздумай ни с кем разговаривать. Даже если к тебе подойдут и спросят, который час. Даже если это будет сам император. Ты — глухонемой швед, у которого болит живот. У тебя нет языка, нет времени, нет желания общаться. Ты пришёл, замерил, ушёл. Ясно?

— Ясно.

Инструктор ещё раз хмыкнул и вернулся к пульту. Матвей видел его спину — сутулую, но крепкую, с выступающими лопатками. Нашивки на кителе поблёскивали в холодном свете.

— Четырнадцатое октября — день обычный, — бормотал старик, вводя координаты. — Никаких особых событий. Император в Царском Селе, революционеры по подвалам сидят, погода дрянь — дождь со снегом, как обычно в Питере. Твоя задача — сунуться в тайник, снять показания и вернуться. Запомнил?

— Запомнил.

— Молодец. Хронометр в тайнике закреплён, подносишь свой прибор и снимаешь данные. Показания запишутся автоматически. Потом убираешь прибор, уходишь, активируешь возврат. Всё.

— А если тайник заложен?

— Не бойся. Наши люди следят. Но если вдруг — возвращайся сразу. Без данных и без ничего. Живой стажёр лучше мёртвого героя. — Инструктор нажал последнюю кнопку и выпрямился. — Всё, готово.

Он подошёл к капсуле и положил руку на стеклянный колпак.

— Слушай, парень. Я тут сорок лет работаю. Тысячи стажёров через меня прошли. Некоторые не вернулись. Некоторые вернулись не теми, кем были. Один вообще вернулся до того, как родился — до сих пор в дурке лежит, бормочет что-то про серых людей. — Он вздохнул. — Время — это не игрушки. Это даже не оружие. Время — это стихия, как вода или огонь. Его надо уважать. И бояться. Если перестанешь бояться — ты труп. Запомни это.

Матвей кивнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу.

Инструктор нажал кнопку на боку капсулы. Стеклянный колпак начал медленно опускаться, отсекая Матвея от внешнего мира. Последнее, что он увидел — как старик поправляет нашивки на груди и шевелит губами, беззвучно отсчитывая секунды.

---

Матвей всегда думал, что слово «герметизироваться» звучит как-то по-больничному — стерильно, безопасно и скучно. На деле это оказалось похоже на то, как если бы тебя заживо запаяли в консервную банку. Только банка эта была ледяной, вибрирующей и явно собиралась сделать с содержимым что-то нехорошее.

Стеклянный колпак отделил его от внешнего мира. Инструктор за пультом превратился в размытое пятно — медь, нашивки, седой хвостик — а потом исчез совсем, потому что стекло запотело мгновенно. Сначала мелкой рябью, потом плотной белой пеленой.

— Херассе, — выдохнул Матвей, и его дыхание тут же превратилось в облачко пара.

Холод наступал. Он не просто понижал температуру — он атаковал. Пальцы на ногах онемели первыми, потом перестали чувствоваться ступни целиком. Матвей попытался пошевелить пальцами рук и с ужасом понял, что не понимает, пошевелил или нет — ощущения пропали напрочь.

— Это нормально, — зачем-то вслух сказал он. — Это нормально, так и должно быть, в методичке написано, двадцать седьмая страница, раздел «Физические ощущения при хроно-переходе», подраздел «Температурный режим»...

Он замолчал, потому что голос звучал жалко и тонко, как у нашкодившего котёнка.

Гул охлаждающих систем нарастал. Сначала это был просто звук — низкий, басовитый, от которого вибрировали зубы. Потом он стал громче, проник в грудную клетку, заставил сердце биться в такт. Матвей чувствовал вибрацию каждой клеткой — казалось, внутренности вот-вот разжижатся и начнут плескаться где-то в районе желудка.

— Пожалуйста, не надо, — шепнул он неизвестно кому. То ли капсуле, то ли инструктору, то ли высшим силам, которые отвечают за сохранность идиотов-стажёров.

Ответа не было. Гул превратился в вой. Мир за стеклом начал расплываться. Сначала медленно, будто кто-то лил воду на акварельный рисунок. Потом быстрее. Серые разводы, чёрные кляксы, белые всполохи — всё смешалось в однородную дымку, которая не имела ни цвета, ни глубины.

Матвей зажмурился. Это было единственное, чему его научили на тренировках: «В момент перехода глаза бесполезны. Картинку мозг всё равно не обработает, только лишняя нагрузка. Закрой глаза и думай о чём-нибудь приятном».

О чём приятном можно думать, когда тебя выворачивает наизнанку?

Выворачивало, кстати, знатно. Ощущение было такое, будто его пропустили через мясорубку, собрали обратно грубой ниткой и снова пропустили. Только мясорубка была не механическая, а какая-то пространственно-временная, и нитку использовали ржавую.

Матвей чувствовал каждую свою клетку. Буквально каждую. Они разлетались в разные стороны, как муравьи из разорённого муравейника, а потом сбегались обратно, чтобы построить новый муравейник, но уже в другом месте.

— А-а-а-а! — заорал он, сам не заметив как.

Звук собственного голоса — искажённый, тонкий, будто через вату — немного отрезвил. Если он может орать, значит, он ещё есть. Значит, не рассыпался окончательно.

Где-то на грани слышимости, сквозь вой и гул, пробился голос инструктора. Слова разобрать было невозможно, но интонация угадывалась: «Терпи, щенок».

Или «Сдохни, щенок».

С инструкторами никогда не поймёшь.

Потом вой достиг пика — такой высокой ноты, что, казалось, лопнут барабанные перепонки, — и резко оборвался.

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина.

Матвей открыл глаза. И чуть не заорал снова, потому что вокруг больше не было капсулы. Не было стеклянного колпака. Не было ремней, впивающихся в грудь. Не было холода, от которого сводило судорогой мышцы.

Была подворотня. Самая настоящая, старая, обшарпанная подворотня где-то в городе, который определённо не был штаб-квартирой Хроноинквизиции.

Матвей стоял на булыжной мостовой в одних казённых трусах и майке. Ноги босые, ощущали холод и сырость камней. Над головой нависали стены доходных домов — тёмно-красный кирпич, облупившаяся штукатурка, водосточные трубы с ржавыми подтёками. Где-то наверху хлопнуло окно, и чей-то голос крикнул что-то неразборчивое, но очень недовольное.

Воздух… Здесь пахло так, как не пахло ни в одном времени Матвея.

Мокрый камень — это да. Тяжёлый, холодный запах, которым пахнут старые европейские города после дождя. Лошадиный навоз — свежий, ядрёный, с нотками сена и пота. Дешёвый табак — кто-то курил рядом, и дым висел в воздухе сизым облаком. И пирожки. Горячие, только что из печи, с капустой и луком — запах, от которого у голодного стажёра свело желудок.

— Я здесь, — прошептал Матвей.

Голос прозвучал хрипло, но вполне реально.

— Я в девятьсот пятом. Я сделал это.

Он оглядел себя. Руки — на месте. Ноги — на месте. Пальцы рук и ног шевелятся (он специально проверил). Голова, кажется, тоже не отвалилась.

— Живой, — констатировал Матвей с облегчением. — Ну, почти.

Тут он вспомнил, что на нём только майка и трусы, и до него дошло: а как он, собственно, пойдёт на Исаакиевскую площадь в таком виде? В девятьсот пятом году? Где люди одеваются прилично, дамы носят длинные платья, а мужчины — костюмы-тройки и шляпы?

— Блин, — сказал Матвей.

Согласно инструкции, одежда должна была материализоваться вместе с ним — специальный хроно-костюм, подстроенный под эпоху. Но, видимо, в учебной капсуле экономили на опциях, и теперь он стоял посреди Санкт-Петербурга начала двадцатого века в нижнем белье казённого образца.

— Блин, блин, блин.

Из подворотни донёсся звук шагов. Кто-то шёл, громко топая по булыжнику. Матвей вжался в стену, молясь, чтобы это оказался не городовой. Или не дай бог какая-нибудь барыня с чувствительными нервами.

Мимо прошёл мужик в рваном тулупе, с мешком за плечами. Он даже не взглянул на Матвея — скользнул взглядом и пошёл дальше, бормоча что-то про «барина голого, напился, поди, с утра».

— Я не пью! — возмутился Матвей шепотом. — Я вообще не пью!

Мужик не обернулся.

Матвей выдохнул. Ладно. Значит, не все здесь приличные. Значит, есть шанс, что в трусах и майке его примут за местного алкаша, а не за пришельца из будущего. Хотя алкаш тут, в девятьсот пятом, — это, наверное, тоже не самая почётная роль.

Он осторожно выглянул из подворотни. Улица была оживлённой. Грохотали колёса пролёток, цокали копыта лошадей, сновали люди — мужчины в котелках и картузах, женщины в длинных юбках и шляпках с перьями. Кто-то тащил корзину с рыбой, кто-то вёз на тележке бочку с квасом, разносчик газет орал во всё горло что-то про «новости с маньчжурского фронта».