Юрий Адаменко – Хроноинквизиция. Стажёр (страница 1)

Юрий Адаменко

Хроноинквизиция. Стажёр

1

1

В коридоре перед залом хронокапсул пахло казёнщиной и чужим страхом.

Матвей Волин стоял пятым в очереди из курсантов-выпускников и старательно делал вид, что его не тошнит. Пол под ногами вибрировал мелкой дрожью — где-то в недрах комплекса работали капсулы, разгоняя частицы времени до скорости, при которой законы физики начинали истерически хохотать и пить валерьянку.

— Трясёшься? — раздалось над ухом.

Матвей покосился налево. Степан, его единственный друг за все пять лет учёбы, стоял рядом, хотя его очередь давно прошла. Круглолицый, с вечно взъерошенными волосами и пятном от утреннего кофе на лацкане парадной формы, он походил на нашкодившего пуделя. Только что пуделя этого уже успели похвалить и отпустить с миром.

— С чего мне трястись? — Матвей попытался изобразить безразличие. Получилось плохо — голос предательски дрогнул на полуслове.

— Ну да, ну да, — Степан понимающе кивнул. — Экзамен, где любая ошибка может создать временной парадокс, который сотрёт твою прабабку из реальности. После чего ты просто исчезнешь посреди коридора, и никто даже не вспомнит, что ты был. — Он похлопал друга по плечу. — Так что да, чисто технически это немножко волнительно.

Матвей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Или это просто зуд? Пальцы чесались так, будто он сунул руки в гнездо шершней. Дар «чувствительного» — единственное, чем природа наградила его сверх нормы, — перед прыжками всегда обострялся до безобразия.

— Сдал-то как? — спросил Матвей, чтобы отвлечься.

— На отлично, — Степан расплылся в довольной улыбке. — Прыгнул в девятьсот пятый, постоял у Исаакия, посчитал голубей и вернулся. Никто даже не чихнул. — Он понизил голос до заговорщицкого шёпота: — Главное — не смотри никому в глаза. В прошлом люди чуют чужаков за версту. У них прямо на лице написано: «Этот не отсюда». Смотри в землю, на витрины, на свои ботинки — куда угодно, только не в глаза.

— А если кто-то сам подойдёт?

— Прикинься глухонемым. Или шведом. В девятьсот пятом в Питере полно шведов. Или немцев. Короче, лопочи что-нибудь на любом языке, кроме русского, и быстро уходи. Главное — не стой на месте.

Матвей кивнул, мысленно повторяя инструкцию: не смотреть, не разговаривать, не трогать, не дышать лишний раз. В Академии учили по-другому: «Вы — тени. Ваша задача — наблюдать, не вмешиваясь». Но советы Степана пахли жизнью, а не казёнными методичками. Методички, как известно, пишут люди, которые сами в прошлое прыгают только в уборную.

Очередь двигалась медленно. Перед Матвеем стояли четверо: долговязая девушка с косичками — Лика, лучшая по теории вероятностей и, кажется, единственный человек в Академии, кто действительно понимал, как работает время; два парня-близнеца, которых вечно путали (и они сами, кажется, от этого устали); и хмурый тип с нашивками старосты, которого все боялись, потому что он записывал нарушения в специальную тетрадочку.

Лика зашла в зал первой. Минут через пять вышла — бледная, как стена, но довольная. Близнецы зашли вместе (им разрешили парный прыжок как эксперимент — видимо, начальству было интересно, не раздвоятся ли они окончательно). Вышли через десять минут — оба зелёные, но живы и даже узнавали друг друга. Староста зашёл, пробыл дольше всех — минут двадцать — вышел с каменным лицом и сразу уткнулся в планшет, делая пометки дрожащей рукой.

— Двадцать три минуты, — шепнул Степан. — Его, наверное, на сложный сценарий отправили. Может, прямо в гущу событий.

— Каких событий?

— Ну, девятьсот пятый — год неспокойный. Кровавое воскресенье, революция, баррикады... Могли проверку на стрессоустойчивость устроить. Зашвырнуть куда-нибудь, где стреляют, и посмотреть, не обделается ли.

Матвею захотелось в туалет. Сильно. И одновременно выпить воды. Организм, предчувствуя прыжок, начинал потихоньку сходить с ума.

— Волин! — рявкнул динамик над дверью. Голос был такой, будто его пропустили через старую радиолу и забыли вытащить. — Кадет Волин, заходите.

Степан хлопнул его по спине так, что Матвей едва не сложился пополам.

— Давай, герой. Если что — буду помнить тебя вечно. Ну, или пока парадокс не сотрёт.

— Спасибо, — выдохнул Матвей. — Поддержка что надо.

Он толкнул тяжёлую металлическую дверь и шагнул внутрь.

---

Матвей сделал шаг, и тяжёлая металлическая дверь закрылась за спиной с мягким, почти ласковым шипением. Звукоизоляция здесь была отличная — гул коридора, голоса, топот ног — всё исчезло, будто отрезало ножом. Осталась только тишина. И этот гул. Низкий, вибрирующий гул, который чувствовался уже не ушами, а всем телом — грудной клеткой, позвоночником и кончиками пальцев. Так гудит трансформаторная будка. Так гудит зверь перед прыжком.

Зал оказался больше, чем Матвей представлял. На тренировках они пользовались учебными капсулами в другом корпусе — попроще, поменьше, с пластиковыми панелями и ярким освещением, как в больнице. Здесь всё было иначе.

Капсула стояла в центре круглого помещения, окружённая пультом управления и клубками проводов, которые будто росли прямо из стен, оплетали пол, тянулись к потолку и исчезали в вентиляционных шахтах. Стены были выкрашены в тёмно-серый цвет — практичный и немаркий, под цвет формы. Свет лился откуда-то сверху, холодный, белый, безжалостный, выхватывающий каждую пылинку в воздухе.

Но главное — капсула.

Учебные образцы, на которых Матвей тренировался последние два года, были почти изящными — обтекаемые формы, хромированные детали, стекло, подсветка. Они походили на дорогие автомобили или аппараты для томографии. Эта была другой.

Она была меньше боевой — Матвей видел боевые капсулы только на картинках в учебниках, и представлял, какие это махины — но всё равно внушительной. Медные дуги, толстые, в руку толщиной, оплетали стеклянную капсулу, образуя сложный геометрический узор. Медь потускнела от времени, покрылась зеленоватым налётом, но всё равно чувствовалось: это не декор. Это — антенны, накопители, контуры, по которым бежит энергия, разрывающая ткань реальности.

Сама капсула — прозрачный колпак из толстого стекла, исцарапанного, с мелкими трещинками по краям. Сколько людей сидело внутри? Сколько смотрело на этот мир в последний раз перед прыжком? Сколько не вернулось?

Матвей сглотнул. Мысли были не те. Совсем не те.

— Долго будешь в дверях стоять? — раздался скрипучий голос.

Инструктор сидел за пультом управления — массивной тумбой, утыканной рычагами, тумблерами и лампочками. Часть лампочек мигала, часть горела ровным светом, часть, кажется, давно перегорела, и на них просто забили. Рядом стояла кружка с не то чаем, не то чем-то покрепче — пар над ней не поднимался, значит, остыло давно.

Инструктор был сухой, как вобла, старик. Лет семидесяти, а может, и девяноста — у хрононавтов с возрастом всё сложно, иные после долгих прыжков выглядят старше своих дедов. Морщинистое лицо, глубоко посаженные глаза, седые волосы, собранные в жидкий хвостик. На груди — китель, увешанный нашивками так густо, что левый карман оттопыривался и тянул плечо вниз. Матвей насчитал четыре ряда — это десятки прыжков, сложные задания, ранения, благодарности. Ветеран. Настоящий, живой ветеран, каких в Академии показывали только на голограммах.

— Подойди, — инструктор махнул рукой. Жест был резкий, командный. Он явно привык, чтобы его слушались с полуслова.

Матвей подошёл. Босые ноги ступали по холодному металлическому полу — он только сейчас заметил, что разулся ещё в предбаннике, как положено. Форма осталась за дверью, в специальном шкафчике. Сейчас на нём были только казённые трусы и майка. Холод пробирался под кожу, заставляя мурашки бежать по спине табунами.

— Волин? — инструктор даже не взглянул на него, продолжая что-то настраивать на пульте. Костлявые пальцы с обкусанными ногтями порхали над тумблерами.

— Так точно. Кадет Волин Матвей Андреевич, группа 47-Х, специализация «полевые наблюдения».

— Ага, — старик хмыкнул. — Полевые наблюдения. Значит, в герои не рвёшься, в архиве сидеть хочешь. Это правильно. Герои долго не живут.

Он наконец поднял глаза. И Матвей увидел, что глаза у него не стариковские — не выцветшие и мутные, а молодые, цепкие, ярко-синие, с хитринкой. Такие глаза бывают у людей, которые много видели, но не разучились смеяться.

— Разделся уже? Молодец. Соображаешь. Бывали тут идиоты, которые в форме лезли. Потом полгода чипы из ткани выковыривали. — Он кивнул на капсулу: — Садись давай. Времени нет.

Матвей подошёл к капсуле. Стеклянный колпак был поднят, открывая кресло внутри. Обычное на вид кресло — чёрный пластик, подголовник, подлокотники. Только ремни — не автомобильные, а широкие, металлические, с массивными пряжками, похожие на те, что используют в психушках для буйных.

Он забрался внутрь.

Пластик оказался ледяным. Матвей едва не подпрыгнул — ощущение было такое, будто он сел на глыбу льда. Ягодицы мгновенно онемели, холод пополз вверх по позвоночнику.

— Пристёгивайся, — инструктор уже стоял рядом, нависая над капсулой. — Ремни затяни потуже. Если болтаться будешь — в прыжке шею сломаешь. У нас такие случаи были.

Матвей потянул ремни. Металл звякнул. Пряжки защёлкнулись с громким щелчком. Он затянул их так, как учили — чтобы дышать можно было, но не больше. Ремни впились в грудь, в живот, в бёдра. Пошевелиться почти невозможно.