Юрий Адаменко – Хроноинквизиция 2. Эхо (страница 9)

Корвус долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, встал рядом с Матвеем.

— Если бы я знал, что есть шанс, — сказал он, — я бы сказал: попробуй. Но не ради меня. Ради себя. Чтобы ты мог потом жить с этим.

— С чем? — не понял Матвей.

— С тем, что ты не сдался. Что ты попытался. Что ты не позволил убить человека, не попробовав спасти. — Корвус повернулся к нему. — Это твой путь, стажёр. Не мой. Ты должен его пройти сам.

Матвей смотрел на него и чувствовал, как внутри разгорается решимость.

— Я попробую, — сказал он. — Если будет шанс. И если будет время.

— Время есть. Не много, но есть. — ответил Корвус. — Завтра начнём искать.

— Спасибо, — тихо сказал Матвей.

— Не за что, — усмехнулся Корвус. — Я просто старый дурак, который не может отказать молодому. Ложись спать. Завтра будет трудный день.

---

Утро в Сент-Эмильоне наступило неожиданно. Сначала небо на востоке посерело, потом стало розовым, потом золотым, и вот уже солнце выкатилось из-за холмов, заливая город светом, таким ярким, что Матвей зажмурился, стоя у окна таверны. Внизу, на площади, уже кипела жизнь. Кто-то отпирал лавки, кто-то выводил лошадей, кто-то перекликался с соседями. Пахло хлебом — в пекарне на углу только что вынули из печи первую партию. Пахло дымом, навозом и сладким мёдом, и ещё цветами, которые росли в палисаднике у церкви.

Корвус спал. Вернее, делал вид, что спит. Матвей слышал его дыхание — ровное, спокойное, но знал, что старый инквизитор не спит по ночам. Слишком много лет привычки. Слишком много лет ждать, когда нападут, когда выстрелят, когда придётся защищать. Но сейчас Корвус лежал с закрытыми глазами, и Матвей решил не будить его.

Он тихо оделся — штаны, рубаха, куртка. Надел сапоги. Проверил, на месте ли клинок. Пальцы коснулись рукояти, и он отдёрнул руку, будто обжёгся. Не сейчас. Не для этого.

Он вышел из комнаты, спустился по скрипучей лестнице, прошёл мимо хозяина, который протирал кружки за стойкой.

— Куда это вы спозаранку? — спросил Готье, даже не поднимая головы.

— Прогуляюсь, — ответил Матвей. — Город посмотрю.

Матвей вышел на улицу и остановился. Солнце било в глаза, и он прищурился, привыкая. Площадь была почти пуста — только несколько женщин с корзинами, да старик, который сидел на лавке у церкви и грелся на солнце. Кузница уже работала. Оттуда доносился звон металла — ритмичный, тяжёлый, успокаивающий. Матвей пошёл туда, не думая, что скажет. Не думая, зачем. Просто шёл.

У входа в кузницу он остановился. Пьер стоял у наковальни, разогревая в горне полосу железа. Он был без фартука, в одной рубахе с засученными рукавами. Он не заметил Матвея — или сделал вид, что не заметил. Матвей кашлянул.

— Месье?

Пьер обернулся. Лицо его было красным, мокрым от пота, но глаза — добрые, спокойные, с лёгкой усмешкой. Он узнал Матвея.

— А, вчерашний покупатель, — сказал он. — Что-то уже решили ?

— Нет ещё, — Матвей шагнул внутрь. — Я... мне нужна лошадь. Подковать. Только у меня нет лошади.

Пьер поднял бровь.

— Нет лошади, а подковать надо?

— Я... — Матвей чувствовал, как краснеет. — Я заплачу. Просто... мне нужно поговорить.

Пьер смотрел на него. Потом отложил молот, вытер руки о тряпку, висевшую на поясе.

— Поговорить, — повторил он. — Ты из тех, кто любит поговорить? Ладно. Садись.

Он кивнул на скамью у входа, сам сел рядом. Достал из кармана кусок хлеба, разломил пополам, протянул половину Матвею.

— Ешь. Голодный, небось? С утра не завтракал.

Матвей взял хлеб. Он был тёплым и пах свежей мукой. Он откусил кусочек, прожевал, чувствуя, как хлеб рассыпается во рту сухой, вкусной крошкой.

— Ты торговец, говоришь? — сказал Пьер, глядя на него. — Акцент у тебя странный. И одежда.

— Из Пуатье, — кивнул Матвей.

— Да-да, Пуатье, — усмехнулся Пьер. — А в Пуатье теперь так одеваются? И говорят?

Матвей понял, что проваливается. Легенда была слабой, а он — плохим актёром. Но Пьер не стал допытываться. Он просто сидел, жевал свой хлеб и смотрел на площадь, где уже собирался народ.

— У меня есть сын, — сказал он вдруг. — Старший, Жан. Он тоже всё время хочет поговорить. О чём-то важном, о чём-то, что я не понимаю. Молодость — она такая. Всё ищет ответы.

— Вы счастливы здесь? — вырвалось у Матвея.

Пьер повернулся к нему. В глазах его мелькнуло удивление.

— Счастлив, — сказал он. — У меня есть работа, которую я люблю. Есть жена, которая меня ждёт. Есть дети, которые меня слушаются и не слушаются, как все дети. Есть дом, который я построил. Что ещё нужно человеку?

— А если бы... — Матвей запнулся. — Если бы вы узнали, что всё это — не настоящее?

Пьер смотрел на него, и лицо его стало серьёзным. Он отложил хлеб, повернулся к Матвею всем телом.

— Ты о чём, парень? — спросил он тихо.

Матвей молчал. Он смотрел в эти глаза — добрые, спокойные, чуть усталые. Глаза человека, который работал всю жизнь, который любил, который верил. И понимал, что не может сказать правду. Не может разрушить этот мир.

— Просто... — он сглотнул. — Просто я думал. Если бы мне сказали, что моя жизнь — не моя. Что я не настоящий. Я бы не знал, что делать.

Пьер помолчал. Потом положил руку ему на плечо — тяжёлую, мозолистую.

— Знаешь, что я тебе скажу? — сказал он. — Если это — не настоящее, тогда что же настоящее? Если моя жена не настоящая, почему она плачет, когда мне больно? Если мои дети не настоящие, почему они смеются, когда я прихожу домой? Если моя работа не настоящая, почему я чувствую усталость вечером и радость утром, когда снова беру молот?

Матвей молчал. В горле стоял комок.

— Настоящее — это то, что ты чувствуешь, — продолжал Пьер. — То, что ты делаешь. То, что ты оставляешь после себя. Я оставлю после себя сына, который продолжит моё дело. Я оставлю после себя дом, который построил. Я оставлю после себя добрую память. И это — настоящее. Всё остальное — слова.

Он убрал руку, встал.

— Ты, парень, видно, ищешь чего-то. Может, себя. Может, правду. Но правда она не в словах. Она здесь, — он коснулся груди. — И здесь, — он коснулся головы. — Найдёшь — поймёшь. А сейчас иди. Мне работать надо.

Матвей поднялся. Ноги дрожали, в глазах стояли слёзы, которые он не мог сдержать. Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Только кивнул, развернулся и пошёл прочь.

— Эй! — окликнул его Пьер. — А лошадь?

Матвей обернулся. Сквозь пелену слёз он видел кузнеца — широкоплечего, в заляпанной рубахе, с молотом в руке. Живого и настоящего.

— Нет лошади, — сказал он. — Извините.

Матвей почти побежал прочь, не разбирая дороги. Он свернул в переулок, прислонился к холодной стене и выдохнул. Долго и судорожно, будто задыхался.

— Не могу, — прошептал он. — Не могу его убить.

Он стоял так, не двигаясь, пока шаги не стихли, пока голоса не стали тише. А потом поднял голову и увидел Корвуса. Тот стоял в конце переулка, прислонившись к стене, и смотрел на него. В руке — фляга, на лице — спокойствие.

---

Матвей не успел сделать и трёх шагов, как Корвус схватил его за плечо. Хватка была железной — рука вцепилась в куртку так, что затрещала ткань. Матвей дёрнулся, но Корвус уже тащил его подальше от площади, подальше от любопытных глаз.

— Ты что творишь?! — голос Корвуса был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая ярость, что у Матвея по спине побежали мурашки. — Ты с ума сошёл? Нарушать все инструкции?

— Пустите! — Матвей вырвался, отступил на шаг, выставил руки, будто защищаясь. — Я просто...

— Просто? — Корвус шагнул вперёд, нависая над ним. Протез гудел на пределе, металлические пальцы сжались в кулак. — Ты влез в его жизнь! Ты дал ему понять, что он — не такой, как все! Ты рискнул всей операцией! Если он сейчас заподозрит неладное, если начнёт задавать вопросы, если попытается бежать — всё пойдёт прахом!

— Он ничего не заподозрил! — возразил Матвей. — Он просто говорил со мной.

— Он не человек! — рявкнул Корвус.

Тишина повисла в переулке. Где-то далеко кричали петухи, где-то гремели телеги по булыжной мостовой, а здесь, в узком проходе между двумя домами, время, казалось, остановилось. Матвей смотрел на Корвуса и не узнавал его. Глаза наставника горели жёлтым огнём — холодным, почти ненавидящим.

— Он человек, — сказал Матвей, и голос его дрогнул, но он не отступил. — Вы видели его. Вы слышали, как он говорит о семье, о работе. Он настоящий. Живой.