Юрий Адаменко – Хроноинквизиция 2. Эхо (страница 10)

— Он — ошибка времени, — отрезал Корвус. — Копия. Фантом.

— А вы? — Матвей шагнул вперёд, и теперь они стояли лицом к лицу. — Вы имеете право решать, кто живёт, а кто умирает? Вы — машина для убийств, которая выполняет приказы, не задумываясь?

Корвус замер. Протез загудел громче, металлические пальцы разжались, сжались снова. В глазах его мелькнуло что-то и Матвей на секунду испугался, что сейчас получит удар.

Но Корвус не ударил. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на Матвея так, будто видел его впервые. Потом медленно, очень медленно, разжал кулак. Здоровая рука опустилась, протез затих, только тихое гудение напоминало о том, что механизм ещё работает.

— Машина для убийств, — повторил Корвус. — Ты так думаешь?

Матвей молчал. Он уже пожалел о своих словах, но отступать было поздно.

— Ты думаешь, я не знаю, что такое убивать? — продолжал Корвус. — Думаешь, мне нравится? Что я просыпаюсь утром с мыслью: «Кого бы сегодня прикончить»? — Он шагнул ближе, и Матвей инстинктивно отступил, упершись спиной в холодную стену. — Я убиваю, чтобы спасти. Я убиваю, чтобы другие жили. Я убиваю, потому что если не сделаю этого я, сделает кто-то другой. И сделает хуже.

— Но есть же другой способ! — выкрикнул Матвей. — Всегда есть!

— Всегда, — усмехнулся Корвус, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Я тоже так думал. Когда был молодым. Когда верил, что можно спасти всех. А потом понял: нельзя. Нельзя спасти всех. Нельзя сделать так, чтобы никто не страдал. Нельзя жить без потерь.

— Значит, надо просто сдаться? — Матвей чувствовал, как слёзы подступают к горлу, но он держался. — Принять, что мир жесток, и стать таким же жестоким?

Корвус отступил, прислонился к противоположной стене, достал флягу. Сделал глоток, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Ты неисправим, стажёр, — сказал он. — Знаешь это?

— Знаю, — ответил Матвей.

— И как я говорил, ты либо погибнешь молодым, либо изменишь мир. — Корвус покачал головой. — Я ещё не понял, что хуже.

Он допил виски, спрятал флягу. Посмотрел на небо, где уже разгорался полдень, на крыши домов, на площадь, где по-прежнему кипела жизнь.

— Ладно, — сказал он. — Ищи другой способ. У тебя сутки.

Матвей не поверил своим ушам.

— Сутки?

— Сутки, — повторил Корвус. — Если найдёшь способ спасти его без риска для города — действуй. Если нет... — он помолчал. — Если нет, сделаем по-моему.

— А начальство?

— Начальству мы скажем, что задание выполнено. Эхо ликвидировано. — Корвус усмехнулся.

Матвей смотрел на него, и внутри разгоралась надежда.

— Вы поможете?

— Помогу, — кивнул Корвус. — Но только сутки. И никаких самовольных походов к кузнецу. Если он заподозрит неладное, я лично пристрелю тебя. А потом его.

Матвей кивнул. Он понимал, что Корвус прав. Понимал, что риск огромен. Но он также понимал, что не может иначе.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил Корвус. — Идём. Надо придумать план.

Они вышли из переулка и направились к таверне. Солнце стояло высоко, заливая площадь золотым светом. У кузницы по-прежнему толпились люди, из открытых дверей доносился звон металла и голос Пьера, который шутил с крестьянами.

4

4

Утро второго дня в Сент-Эмильоне началось с петушиного крика, который разбудил Матвея затемно. Он лежал на топчане, глядя в потолок, и слушал, как город просыпается. Сначала заскрипели двери, потом зазвучали голоса, потом запахло дымом и хлебом — в пекарне на углу уже работали. Где-то залаяла собака, заржала лошадь, закричал петух снова. Обычное утро. Такое же, как вчера. Такое же, как всегда.

Корвус спал. Вернее, делал вид, что спит. Матвей тихо оделся, подошёл к окну. Площадь была ещё пуста, только в кузнице уже горел свет. Пьер, как и вчера, поднялся затемно. Матвей видел его фигуру — широкоплечую, мощную — у горна. Он раздувал мехи, проверял инструмент, готовился к новому дню. Так же, как вчера. Так же, как, наверное, тысячи дней до этого.

— Смотришь? — раздался голос Корвуса.

Матвей обернулся. Корвус сидел на топчане, натягивая сапоги. Лицо его было спокойным, но под глазами залегли тени — не спал, значит.

— Смотрю, — ответил Матвей.

— И что видишь?

— Человека, который работает. Который живёт.

Корвус ничего не сказал. Подошёл к окну, встал рядом. Они смотрели на кузницу, на площадь, на просыпающийся город.

— Сегодня у него день рождения, — сказал Корвус.

Матвей знал. Он помнил это из файлов. Сорок восемь лет. Жена печёт пирог, дети готовят подарки. Старший вырезал фигурку лошади. Младший нарисовал картину. Девочка сплела пояс. Он помнил каждую деталь, каждую строчку из отчёта.

— Я знаю, — сказал он.

— Надо будет зайти, поздравить, — усмехнулся Корвус. — Для приличия. Мы же купцы.

Матвей не ответил. Он смотрел, как из дома вышла жена Пьера — Мари. Она несла ведро с водой, поставила его у порога, вытерла руки о передник. Из-за угла выбежали дети — Жан и Пьер-младший. Они что-то кричали, спорили, толкались. Девочка, Жанна, вышла следом, держа в руках миску с мукой — помогала матери печь хлеб.

Матвей смотрел на эту картину, и внутри у него что-то переворачивалось. Вчера он искал слабости. Искал доказательства того, что Пьер — ошибка, что его жизнь — иллюзия, что дети — фантомы. Сегодня он искал другое. Доказательства реальности.

Дети играли в мяч. Самодельный, из тряпок и кожи, набитый шерстью. Они перекидывали его друг другу, кричали, смеялись. Жан, был сильнее, бросал дальше, и младший злился, когда не мог поймать. Обычная игра. Такая же, как у детей в любом времени, в любом городе.

— Смотри, — сказал Матвей. — Они играют.

— Вижу, — ответил Корвус.

— У них есть имена и характеры. Они ссорятся и мирятся. Они любят отца.

— Это их природа, — сказал Корвус. — Они созданы, чтобы быть детьми.

— А разве настоящие дети — не так же созданы? — возразил Матвей. — Разве они не рождаются, чтобы быть детьми? Чтобы расти и любить?

Корвус промолчал.

Жан помогал отцу в кузнице. Матвей видел, как он подавал инструменты, раздувал мехи, держал лошадей, пока отец подковывал. Он делал это уверенно, умело, как человек, который знает ремесло. Пьер что-то говорил ему, показывал, объяснял. Жан слушал, кивал, иногда спорил. Отец и сын. Учитель и ученик.

— Он учит его ремеслу, — сказал Матвей. — Передаёт знания и опыт.

— Это часть программы, — ответил Корвус. — Эхо создаёт вокруг себя мир, который кажется реальным. Оно достраивает детали, чтобы не было пустоты.

— А разве настоящие отцы не делают того же? — спросил Матвей. — Разве они не учат своих детей тому, что умеют? Разве не передают опыт?

Корвус не ответил.

Младший, Пьер-младший, таскал воду. Он бегал к колодцу, наполнял небольшое ведёрко, приносил в кузницу, выливал в кадку. Ему было двенадцать, но он работал старательно, не жалуясь. Потом он садился на крыльцо, смотрел на отца и старшего брата, иногда кричал им что-то. Потом снова бежал к колодцу.

— Он таскает воду, — сказал Матвей. — Устаёт. Отдыхает. Потом снова работает.

— Дети должны помогать, — сказал Корвус. — Это естественно.

— Даже если они — фантомы?

Корвус молчал.

Жена, Мари, пекла хлеб. Матвей видел её в открытое окно кухни. Она месила тесто, нарезала его на куски, складывала в печь. Она делала это быстро, ловко, привычными движениями. И пела. Тихо, себе под нос, какую-то старую песню. Слова были неразборчивы, но мелодия — тягучая, грустная — плыла над площадью, смешиваясь с запахом свежего хлеба.

— Она поёт, — сказал Матвей. — Вы слышите?

— Слышу, — ответил Корвус.

— Это может быть ненастоящим?