Юрий Адаменко – Хроноинквизиция 2. Эхо (страница 11)

Корвус молчал. Он смотрел на дом, на жену, на детей, и лицо его было спокойным, только протез гудел чуть громче обычного.

— Это слишком живо, — сказал Матвей. — Слишком подробно. Слишком... реально. Чтобы быть иллюзией.

— Иллюзии бывают очень реальными, — тихо ответил Корвус.

— Но не настолько. — Матвей повернулся к нему. — Посмотрите на них. Они живут. Они дышат. Они любят. Это не может быть ошибкой.

Корвус перевёл взгляд на площадь, где дети всё ещё играли в мяч, где Пьер работал в кузнице, где Мари вынимала из печи свежий хлеб.

— Может, — сказал он. — Или не может. Я не знаю.

Матвей почувковал, как внутри загорается надежда. Если Корвус сомневается, значит, есть шанс. Значит, можно попытаться.

— Мы должны их спасти, — сказал он. — Всех.

— Всех, — повторил Корвус. — Ты хочешь спасти Эхо, его жену, его детей, его дом, его город. Ты хочешь спасти иллюзию.

— Это не иллюзия, — твёрдо сказал Матвей. — Это жизнь. Настоящая. Для них.

Корвус смотрел на площадь, где солнце уже поднялось высоко, заливая всё вокруг золотым светом. Где дети смеялись, где жена пела, где Пьер работал, не подозревая, что его судьба решается сейчас, здесь, в этой маленькой комнате.

---

Корвус ушёл в таверну пить, оставив Матвея одного. Это было странно — за все эти месяцы, они всегда были рядом. Даже когда ссорились, даже когда молчали, даже когда каждый думал о своём — они были вместе. А сейчас Корвус взял флягу, сказал: «Пойду, проветрюсь», и вышел. Просто вышел. Оставив Матвея одного в комнате с окном, выходящим на площадь, на кузницу, на жизнь, которую они должны были оборвать.

Матвей остался у окна. Не потому, что хотел смотреть. Он просто не мог оторваться.

Солнце стояло высоко, заливая площадь золотым светом. Тени стали короткими, почти незаметными. В кузнице всё ещё работали — Пьер и старший сын, Жан, били молотами по наковальне, выковывая что-то нужное, важное, настоящее. Жена, Мари, вышла на порог, вытирая руки о передник, и крикнула что-то мужу. Он поднял голову, улыбнулся, махнул рукой. Дети — младший и девочка — бегали по площади, гоняя тряпичный мяч.

Матвей смотрел на это и думал. Он думал о родителях. О Владиславе и Анне, чьи лица он знал только по фотографии. Они исчезли, когда ему было три года. Как он теперь знал, не погибли. Их превратили. Сделали монстрами. Заставили убивать.

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Если бы кто-то мог их спасти. Если бы существовал способ вернуть им человеческий облик, вытащить из-под власти Совета, освободить от проклятия, которое превратило их в тварей, пьющих чужое время. Если бы кто-то предложил ему шанс — пусть даже один на миллион, — разве он не сделал бы всё? Разве он не рискнул бы? Разве он не пошёл бы на всё, чтобы вернуть их?

— Да, — прошептал он в пустоту. — Я бы сделал всё.

А Пьер? Пьер Дюваль — кузнец из Сент-Эмильона. У него есть имя, лицо и голос. У него есть жена, которая печёт хлеб и поёт песни. У него есть дети, которые играют в мяч и помогают в кузнице. У него есть работа, дом, друзья и соседи. У него есть эта жизнь. Сорок лет жизни, о которых он ничего не знает. Сорок лет, которые он считает настоящими.

И он заслуживает шанса. Такого же, как родители Матвея. Такого же, как любой человек, который оказался в ловушке не по своей воле. Он не выбирал быть Эхо. Не выбирал быть копией. Не выбирал жить чужой жизнью. Он просто... был. Жил. Любил. Работал.

Матвей вспомнил их разговор у кузницы. Вспомнил, как Пьер смотрел на него своими добрыми, чуть усталыми глазами. Как говорил о сыне, который продолжит его дело. Как сказал: «Приходи ещё. Поговорим».

— Он не знает, — прошептал Матвей. — Он не знает, что он — ошибка. Что его жена — не настоящая. Что дети — фантомы. Что весь его мир может исчезнуть в любой момент. Для него это — жизнь. Самая настоящая.

Он смотрел на площадь, где Жанна, девочка, поймала мяч и закричала от радости, подпрыгивая. Младший, Пьер-младший, засмеялся, хлопая в ладоши. Мари вышла на порог, чтобы посмотреть на детей, и лицо её было таким счастливым, таким живым...

— Как они могут быть ненастоящими? — спросил он вслух.

Корвус говорил, что дети Эхо — проекция. Что они не рождаются, не растут, не развиваются. Что это просто декорации, построенные подсознанием Пьера, чтобы заполнить пустоту. Но Матвей видел их. Видел, как Жан учится у отца, как спорит, как пытается сделать лучше. Видел, как младший таскает воду, устаёт, отдыхает и снова бежит к колодцу. Видел, как Жанна помогает матери, как поёт вместе с ней, как смеётся. Это не декорации. Это жизнь.

— Они настоящие, — сказал он. — Для себя — настоящие. Для Пьера — настоящие. Для этого города — настоящие.

Пьер сказал: «Настоящее — это то, что ты чувствуешь. То, что ты делаешь. То, что ты оставляешь после себя». И эти дети оставляют. Жан продолжит дело отца. Младший, может, станет священником, как мечтает. Жанна выйдет замуж, родит детей. Они оставят после себя след. Даже если этот след — только в памяти тех, кто их знает. Разве этого недостаточно?

— Мы должны их спасти, — прошептал Матвей. — Всех.

Он не знал, как это сделать. Не знал, где взять якорь, который зафиксирует временную линию. Не знал, как уговорить начальство дать разрешение. Не знал, успеют ли они до того, как аномалия дестабилизируется. Но он знал одно: он не позволит им умереть.

---

Закат в Сент-Эмильоне был похож на пожар. Солнце опускалось за холмы медленно, нехотя, будто не желая расставаться с этим маленьким городком, с его черепичными крышами, с его узкими улочками, с его площадью, где жизнь кипела с утра до вечера. Небо полыхало багровым и золотым, облака превратились в расплавленное серебро, и даже камни мостовой, казалось, впитали этот свет, светясь изнутри тёплым, уютным огнём.

Матвей стоял у окна таверны, не в силах оторваться.

Внизу, у кузницы, Пьер только что закончил работу. Он снял фартук, повесил его на гвоздь у входа, вытер лицо рукавом. Жена, Мари, вышла на крыльцо, держа в руках кувшин с водой и полотенце. Она протянула ему, и он умылся, отфыркиваясь, как большой зверь, вернувшийся с водопоя. Она смотрела на него и улыбалась. Просто улыбалась. Так, как улыбаются женщины, которые любят своих мужей. Не для кого-то, не напоказ. Просто потому, что он здесь, потому что он вернулся, потому что он — её.

— Ты сегодня много работал, — сказала она тихо.

— Работа, — ответил Пьер, вытирая шею полотенцем. — Она не ждёт.

— И я не жду? — Она притворно нахмурилась, но в глазах её плясали смешинки.

— Ты — другое. — Он обнял её, притянул к себе, поцеловал в макушку. — Ты у меня всегда ждёшь. Спасибо тебе.

Она прижалась к нему, и они стояли так, не двигаясь, в этом закатном свете, и казалось, что время для них остановилось. Что нет ничего, кроме этой минуты, этого тепла и близости.

Из-за угла выскочили дети. Жан нёс на плече Пьера-младшего, который что-то кричал и махал руками. Жанна, бежала следом, держа в руках корзину с яблоками.

— Папа! — закричал младший. — Папа, смотри, что я нашёл!

Он спрыгнул с плеча брата, подбежал к отцу, вытащил из кармана что-то маленькое, блестящее. Медную монету, блеснувшую в лучах заката.

— На площади, у фонтана! — тараторил он. — Я её нашёл! Теперь я богатый!

— Богатый, — засмеялся Пьер, подхватывая сына на руки. — А что ты купишь на своё богатство?

— Конфет! — выпалил мальчик. — Много конфет! И тебе, и маме, и Жану, и Жанне!

— Всем? — притворно удивился Пьер. — А себе?

— И себе тоже! — засмеялся мальчик.

Жан подошёл, взял у матери кувшин, отпил воды, вытер рот рукавом. Он был похож на отца — такой же широкоплечий, такой же сильный, с теми же серыми глазами, в которых светилась усмешка.

— Я завтра в кузнице доделаю подковы, — сказал он. — Тот заказ, из Бордо.

— Хорошо, — кивнул Пьер. — Я посмотрю.

— Ты всегда смотришь, — буркнул Жан, но без обиды.

— Потому что ты мой сын, — ответил Пьер. — И я хочу, чтобы ты стал лучшим.

Жан хотел что-то сказать, но только махнул рукой и отвернулся, скрывая улыбку. Жанна вышла вперёд, держа в руках свёрток, перевязанный ленточкой.

— Папа, это тебе, — сказала она тихо. — С днём рождения.

Пьер поставил младшего на землю, взял свёрток. Развязал ленту, развернул ткань. Внутри был пояс — длинный, плетёный из разноцветных нитей, с кисточками на концах.

— Сама делала? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Сама, — кивнула Жанна, опуская глаза. — Всю неделю плела. Нравится?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.