Юрий Адаменко – Хроноинквизиция 2. Эхо (страница 8)

— Город исчезнет, когда схлопнется парадокс. Если, конечно, не случится раньше.

Матвей сел на топчан, уронив голову на руки. Он думал о детях Пьера — о старшем, который помогал в кузнице, о младшем, который рисовал углём на бересте, о девочке, которая плела пояс отцу на день рождения. Они были живыми. Смеялись, бегали, спорили. Как они могли быть ненастоящими?

— А если оригинал мёртв? — спросил он, поднимая голову. — Если человека, с которого сделана копия, уже нет? Тогда встреча невозможна. И дети могут остаться.

Корвус покачал головой.

— Даже если оригинал мёртв, Эхо нестабильно. У него нет своего временного якоря. Оно существует за счёт того, что питается временем вокруг. Это как паразит, который не может жить без хозяина. Рано или поздно оно начнёт разрушаться. И тогда погибнут все, кто был рядом.

— Но есть же якорь! — Матвей вскочил. — Вы сами говорили! Темпоральный якорь может зафиксировать его временную линию.

— Может, — согласился Корвус. — Если бы он у нас был. Если бы у нас было разрешение. Если бы начальство дало время.

— А если мы его достанем? — Матвей подошёл к окну, встал рядом с Корвусом. — Если мы найдём способ?

Корвус усмехнулся — криво, по-своему.

— Ты неисправим, стажёр, — сказал он. — Сколько раз я тебе говорил, что в нашей работе не бывает лёгких путей?

— Но бывают правильные, — ответил Матвей. — Вы сами учили меня искать другой путь.

Корвус молчал. Смотрел в окно, на тёмный дом напротив, на звёзды, которые медленно плыли по небу.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — я ведь тоже когда-то верил, что можно спасти всех. Что каждая жизнь имеет значение. Что можно найти выход из любой ситуации. А потом...

Он не договорил. Просто махнул рукой и отошёл от окна.

— Потом я понял, что иногда выход — это убить одного, чтобы спасти сотни. Или тысячи. Или миллионы. И это — правильный выбор.

— Для вас — правильный, — возразил Матвей. — А для меня — нет.

Корвус обернулся. В глазах не было злости, только усталость.

— Тогда тебе придётся тяжело, — сказал он. — Потому что завтра мы должны будем принять решение. Либо мы убиваем Пьера, либо рискуем всем городом.

— А если мы найдём якорь? — не сдавался Матвей.

— Где? — Корвус развёл руками. — В музее Инквизиции? Под охраной? С разрешением, которое нам не дадут?

— А если я украду? — тихо спросил Матвей.

Корвус замер. Потом покачал головой.

— Ты идиот, — сказал он. — Настоящий идиот. Но... — Он вздохнул. — Ладно. Завтра с утра пойдём в архив. Посмотрим, что можно сделать. Но если ничего не выйдет...

— Если ничего не выйдет, я сам его убью, — твёрдо сказал Матвей. — Если другого выхода не будет.

Корвус смотрел на него, и в глазах мелькнуло уважение. Или сожаление.

— Спать ложись, — сказал он. — Завтра трудный день.

---

Матвей не спал. Он лежал на топчане, уставившись в потолок, где тени от масляной лампы плясали причудливый танец, складываясь то в лица, то в фигуры, то в нечто неразборчивое, пугающее. За окном было темно. Луна так и не взошла, и площадь перед кузницей утонула в густой, почти осязаемой черноте. Только в доме напротив, в маленьком окошке на втором этаже, мерцал слабый огонёк — свеча. Кто-то там не спал. Может, Пьер. Может, жена. Может, один из детей, которому приснился страшный сон.

Матвей смотрел на этот огонёк и думал о том, что, возможно, завтра он погаснет. Навсегда.

— Не спится? — раздался голос Корвуса.

Матвей повернул голову. Корвус сидел на своём топчане, прислонившись спиной к стене, и держал в руке флягу. В слабом свете лампы его лицо казалось вырезанным из старого дерева. Только глаза блестели — живые, цепкие, ничего не упускающие.

— Не спится, — признался Матвей. — Думаю.

— О чём?

— О нём. О Пьере. О том, что мы должны сделать.

Корвус сделал глоток из фляги, протянул Матвею. Тот покачал головой.

— Как хочешь, — Корвус убрал флягу. — Думать — это хорошо. Главное, не передумать до того, как нужно будет действовать.

— Вы думаете, я не смогу? — Матвей сел на топчане, обхватив колени руками. — Если придётся?

— Сможешь, — ответил Корвус. — Ты сильный. Сильнее, чем думаешь. Иначе бы не выжил.

— Сильный, — горько усмехнулся Матвей. — Я чувствую себя слабым. Слабым и беспомощным. Как в Чикаго, когда я впервые взял в руки клинок.

— Это не слабость, — возразил Корвус. — Это человечность. Потеряешь её — станешь таким же, как они. Как те, кого мы убиваем.

— А вы? — Матвей повернулся к нему. — Вы её потеряли?

Корвус молчал долго. Так долго, что Матвей уже подумал, что он не ответит. Но потом старый инквизитор заговорил — тихо и медленно, будто вытаскивал слова из самой глубины души.

— Я не знаю, — сказал он. — Иногда кажется, что потерял. Иногда — что нет. А иногда... иногда мне кажется, что я никогда её не имел.

Матвей смотрел на него, и внутри у него всё сжималось. Он видел перед собой не легенду. Он видел человека, который слишком много раз выбирал между плохим и очень плохим. Который слишком много раз убивал, чтобы спасти. Который слишком много раз терял.

— Можно я спрошу? — тихо сказал Матвей.

— Спрашивай.

— Если бы это были вы. Если бы вы оказались на его месте. Что бы вы хотели?

Корвус замер. Фляга застыла в его руке, не донесённая до губ. Матвей ждал. Секунды тянулись, как часы. Свеча в доме напротив мигнула, будто кто-то вздохнул, и снова загорелась ровным пламенем.

— Я бы хотел, — сказал Корвус наконец, — чтобы меня убили быстро. Не заставляя страдать.

Матвей почувствовал, как к горлу подступает комок.

— Даже если бы у вас была семья?

Корвус поднял на него глаза. В свете лампы они казались чёрными, бездонными.

— Особенно если бы у меня была семья, — ответил он. — Чтобы они не видели, как я мучаюсь. Чтобы не знали, что я — ошибка. Чтобы запомнили меня таким, каким я был. Живым и настоящим.

— Но они бы тоже исчезли, — сказал Матвей. — Вместе с вами.

— Они бы исчезли, — кивнул Корвус. — Но они бы не знали, что исчезают. Для них это был бы просто сон. Который заканчивается.

— А если бы вы знали, что есть другой выход? Что кто-то может вас спасти?

Корвус усмехнулся.

— Другой выход, — повторил он. — Ты всё о нём. А что, если этот другой выход хуже смерти? Если для того, чтобы меня спасти, нужно рискнуть тысячами жизней? Если нужно нарушить приказ, пойти против начальства, украсть якорь, который потом может не сработать?

Матвей молчал. Он понимал, к чему клонит Корвус. И не мог найти слов, чтобы возразить.

— Я бы не хотел, — продолжал Корвус, — чтобы кто-то рисковал собой ради меня. Не хотел бы, чтобы моя жизнь стоила чужих смертей. Не хотел бы, чтобы меня спасали, если это опасно для других.

— Но если бы вы могли выбирать? — не сдавался Матвей. — Если бы всё зависело только от вас?

Корвус перевёл взгляд на окно, на дом напротив, где всё ещё горела свеча.

— Я бы выбрал умереть, — сказал он. — Быстро и без боли. Чтобы мои дети запомнили меня живым. Чтобы моя жена не видела, как я превращаюсь в ничто. Чтобы всё это осталось в их памяти, как сон. Красивый, добрый, но сон.

Матвей сидел, обхватив колени, и смотрел на огонёк в доме Пьера. Он думал о том, что сказал Корвус. О том, что он сам выбрал бы на месте Пьера. И не знал ответа.

— А если бы вы знали, что есть шанс? — спросил он. — Даже маленький. Один на миллион. Вы бы согласились рискнуть?