Юрий Адаменко – Хроноинквизиция 2. Эхо (страница 7)

3

3

Таверна «Усталый путник» стояла на углу главной площади и улицы Кузнечной, в двух шагах от дома Пьера. Это была неказистая постройка из тёмного камня, с низкими потолками и узкими окнами, затянутыми бычьим пузырём вместо стекла. Внутри пахло прокисшим вином, жареным мясом и дымом от очага, который гудел в углу, разгоняя сырость. Хозяин, толстый краснолицый мужчина по имени Готье, встретил гостей с подозрением, но монеты, которые Корвус выложил на стол, быстро сменили подозрение на подобострастную улыбку.

— Комната на втором этаже, — сказал Готье, пряча деньги. — Окна выходят на площадь. Для торговцев лучше места не найти.

— Нам и нужно, — ответил Корвус, поднимаясь по скрипучей лестнице.

Комната оказалась маленькой, почти каморкой, с двумя топчанами, застеленными соломой, и столом, на котором стояла глиняная кружка с водой. Зато окно выходило прямо на кузницу. Матвей подошёл к нему, выглянул. Отсюда было видно всё: и наковальню у входа, и горн, изредка выбрасывающий снопы искр, и самого Пьера, который всё ещё работал, несмотря на поздний час.

— Смотри, — сказал Корвус, устраиваясь на топчане. — Смотри и запоминай. Каждую деталь.

Матвей достал блокнот, раскрыл на чистой странице, приготовил карандаш. Смотреть и запоминать. Искать повод усомниться в том, что этот человек — ошибка времени.

День тянулся медленно, как тягучий мёд. Пьер поднялся затемно. Матвей видел, как в окне дома зажёгся свет — тусклый, дрожащий, от масляной лампы. Потом кузнец вышел во двор, потянулся, оглядел небо. Солнце только начинало золотить крыши, а он уже был на ногах. Раздул мехи, разжёг горн, проверил инструмент. Всё делал неторопливо, со знанием дела, как человек, который знает каждый молоток, каждую подкову.

Первыми пришли крестьяне. Двое, с лошадьми. Пьер принялся за работу, и Матвей записывал: «6:45 — подковал первую лошадь. Разговаривает с хозяином, шутит. Хозяин смеётся». Потом прибежал сосед, старик с дырявым котлом. Пьер бросил кузнечное дело, взялся за паяльник, заделал дыру. Денег не взял. Матвей записал: «Помог соседу бесплатно. Отказался от платы».

К полудню в кузнице собралась очередь. Тележник с осью, крестьянка с цепью для колодца. Пьер работал, не поднимая головы, и пот катился с него градом. Матвей писал, не отрываясь: «10:15 — ось. 10:40 — панцирь. 11:20 — цепь». И всё это время он слышал голос кузнеца — он разговаривал с каждым, шутил, спрашивал о здоровье, о семье. Каждого знал по имени.

— Он знает их всех, — сказал Матвей, отрываясь от блокнота. — Всех, кто приходит. Спрашивает о детях, о родственниках.

— Естественно, — ответил Корвус, который тоже наблюдал из окна. — Он живёт здесь сорок лет. Для него это настоящая жизнь.

— Но если он — копия, откуда у него эти воспоминания?

— Подсознание достраивает. Он помнит то, чего не было. Как и все мы.

Матвей не ответил. Он снова взялся за карандаш. В обед из дома вышла жена, Мари. Она несла миску с похлёбкой и краюху хлеба. Пьер отложил молот, сел на пороге, и они поели вместе, переговариваясь. Матвей не слышал слов, но видел, как она поправила ему воротник, как он коснулся её руки. Это было так естественно, так обыденно, что у него защипало в глазах.

— Они любят друг друга, — сказал он.

— Да, — кивнул Корвус.

— Это может быть ненастоящим?

Корвус не ответил.

После обеда Пьер снова работал. Но теперь к нему пришли не только за делом. Пришла старуха, которая просила прибить отскочившую доску на крыше. Пьер закрыл кузницу, пошёл с ней, вернулся через час. Пришла девушка, у которой сломалась прялка. Пьер починил. Пришёл мальчишка с оторванным колесом от тележки. Пьер приладил колесо, потрепал мальчишку по голове.

— Он всем помогает, — сказал Матвей. — Каждому, кто просит.

— Это его жизнь, — ответил Корвус. — Его выбор.

— И вы хотите его убить?

Корвус промолчал.

К вечеру очередь закончилась. Пьер прибрал в кузнице, сложил инструмент, затушил горн. Из дома выбежали дети — старший, Жан, и младший, Пьер-младший. Они что-то кричали отцу, и он засмеялся, подхватил младшего на плечи, а старшего обнял. Девочка, Жанна, вынесла кувшин с водой и полотенце. Пьер умылся, вытер лицо, и они все вместе вошли в дом.

Стемнело. В окнах зажёгся свет. Матвей видел силуэты, двигающиеся за тонкими занавесками. Вот они сели за стол. Вот жена подала что-то — ужин. Вот дети засмеялись. Вот Пьер встал, подошёл к жене, обнял её.

— Они ужинают, — сказал Матвей. — Потом, наверное, будут ложиться спать. Завтра новый день.

— И так каждый день, — тихо сказал Корвус. — Сорок лет.

Матвей закрыл блокнот. За день он исписал десять страниц. И ни одной детали, которая доказывала бы, что этот человек — ненастоящий. Только работа, помощь и любовь. Только жизнь.

— Он настоящий, — сказал он. — Для этого города, для этих людей, для себя. Он настоящий.

— Для нас — ошибка, — ответил Корвус. — И это несправедливо. Но такова наша работа.

— Не может быть, чтобы работа требовала убивать невиновных, — возразил Матвей. — Не может быть, чтобы не было другого выхода.

Корвус подошёл к окну, посмотрел на дом Пьера.

— Когда-то я думал так же, — сказал он. — Потом понял: всегда есть другой выход. Просто иногда он хуже, чем этот.

— А этот — хороший?

— Этот — быстрый. Иначе будет хуже.

Матвей сжал блокнот. В голове крутились слова, которые он не мог произнести. Он думал о том, что завтра они должны войти в этот дом. Должны подойти к человеку, который живёт, работает, любит. И убить его.

— Я не смогу, — сказал он.

Корвус повернулся к нему.

— Сможешь, — ответил он. — Если надо будет.

— А если не надо?

Корвус кивнул в сторону дома, где горел свет.

— Посмотрим, — сказал он. — Может, найдётся другой путь.

---

Ночь опустилась на Сент-Эмильон, как тяжёлое бархатное одеяло, придавившее город к земле. Звёзды высыпали на небо — яркие, крупные, такие, какими они бывают только в местах, где нет электричества и уличных фонарей. Луна ещё не взошла, и площадь перед кузницей утонула в густой, почти осязаемой темноте. Только в доме Пьера давно погас свет, и только в таверне «Усталый путник» в окне второго этажа горела масляная лампа, отбрасывая на стены дрожащие тени.

Матвей сидел на топчане, сжимая в руках блокнот. Корвус стоял у окна, глядя на тёмный дом напротив. Старый инквизитор думал о чём-то своём, и Матвей не решался нарушить молчание.

Но молчание тяготило. Вопросы жгли изнутри, и рано или поздно они должны были вырваться наружу.

— Вы сказали, что дети Эхо не могут быть реальными, — начал Матвей, откладывая блокнот. — Почему?

Корвус не обернулся. Стоял, глядя в темноту, и его фигура казалась вырезанной из камня.

— Потому что у Эхо нет генетического материала, — ответил он. — Оно — копия. Слепок. У него нет ДНК в том смысле, в каком мы привыкли. Всё, что у него есть, — это память о том, кем он был. И подсознание, которое достраивает реальность вокруг.

— Достраивает? — Матвей подался вперёд. — Как это?

Корвус наконец повернулся.

— Представь, что ты смотришь на старую фотографию, — сказал он. — На ней есть люди, дома, деревья. Всё выглядит настоящим. Но если увеличить изображение, увидишь, что детали размыты. Что у людей нет лиц, только пятна. Что дом нарисован, а не построен. Что деревья — просто зелёные мазки.

— И что? — не понял Матвей.

— Эхо — такая же фотография, — ответил Корвус. — Только объёмная. Оно выглядит живым, но если присмотреться, детали начинают расплываться. У него нет прошлого до момента появления. Нет настоящей родословной. Его дети — не результат зачатия, а проекция его собственного желания иметь семью. Его жена — не реальная женщина, а образ, который он когда-то видел или о котором мечтал. Всё, что его окружает, — это декорации, построенные его подсознанием.

— Но они ведут себя как настоящие! — Матвей вскочил, чувствуя, как внутри закипает протест. — Они плачут, смеются, болеют! Они любят, боятся и радуются! Как они могут быть ненастоящими?

Корвус подошёл к столу, взял кружку с водой, сделал глоток.

— Ты когда-нибудь видел сон, в котором всё было реальным? — спросил он. — Где ты чувствовал боль, радость или страх? Где люди говорили с тобой, обнимали тебя, предавали? А потом просыпался и понимал, что это был только сон. Что тех людей не существовало. Что их чувства, их слова, их поступки — всё это было порождением твоего собственного сознания.

Матвей замер. Он помнил свой сон — тот, где Корвус был молодым, где его родители смеялись за столом, где Куратор сидел во главе. Всё было так реально. Так живо. А потом он проснулся.

— Но это был сон, — сказал он. — А они — живые. Они здесь.

— Для нас — да, — кивнул Корвус. — Для нас они — часть реальности. Но для времени они — ошибка. Как глюк в программе. Как лишний пиксель на картинке. Со временем система начнёт их отторгать.

— Деградация, — вспомнил Матвей.

— Именно. Сначала начнут болеть дети. Потом жена. Потом сам Пьер. Они будут стареть быстрее, чем положено. Или, наоборот, перестанут стареть совсем. А потом начнут исчезать. Сначала мелочи — предметы, дома, улицы. Потом люди. И в конце концов — всё, что связано с этим Эхо.

— А город? — тихо спросил Матвей.