Юрий Адаменко – Хроноинквизиция 2. Эхо (страница 6)

Солнце стояло высоко, заливая всё вокруг золотистым светом. Небо было синим-синим, без единого облачка, таким чистым, каким оно бывает только в местах, где ещё нет заводов и машин. Внизу, под холмом, на котором они стояли, раскинулся город. Небольшой, уютный, окружённый невысокой крепостной стеной из светлого камня. Черепичные крыши домов горели красным и оранжевым, из труб поднимался лёгкий дымок. Над всем этим возвышалась колокольня церкви, шпиль которой упирался в небо, как игла.

— Ничего себе, — выдохнул Матвей. — Я думал, будет хуже.

— Война ещё не добралась сюда, — ответил Корвус, стоя рядом. Он уже стянул шлем скафандра и теперь оглядывался, прищурившись от солнца. — Аквитания пока тихая. Англичане далеко, французы заняты своими делами. Здесь люди живут обычной жизнью. Работают, женятся, рожают детей. И не знают, что через пару лет начнётся чума.

— Чума уже в Европе, — напомнил Матвей.

— Но сюда дойдёт позже. У них ещё есть время.

Они спустились с холма по узкой тропе, петлявшей между виноградниками. Лозы были низкими, корявыми, но уже отягощёнными гроздьями тёмного винограда. Где-то вдалеке работали люди — согнутые спины, широкополые шляпы, грубые рубахи. Кто-то пел, и песня плыла над полями, грустная и тягучая.

— Оденемся, — сказал Корвус, останавливаясь у старого сарая, прилепившегося к городской стене. — В этом нас быстро вычислят.

Они сняли защитные костюмы, спрятали в специальные контейнеры, которые Корвус закопал под камнями. Сверху накинули простую одежду — грубые штаны, холщовые рубахи, кожаные куртки. На головы — шерстяные колпаки, какие носили ремесленники. Корвус прицепил к поясу кошель с монетами, Матвей — небольшой нож, больше для вида, чем для дела.

— Не отставай, — сказал Корвус, направляясь к городским воротам. — И смотри в оба. Если что пойдёт не так — молчи и делай, что я скажу.

Ворота были открыты. У входа стоял стражник в потрёпанной кольчуге, с копьём в руке, но смотрел он на входящих без особого интереса. Торговцы с телегами, крестьяне с корзинами, женщины с детьми — все проходили свободно. Корвус кивнул стражнику, показал грамоту, и тот махнул рукой: проходи.

Главная улица Сент-Эмильона оказалась широкой, вымощенной неровным камнем, который местами проваливался, образуя лужи. По обе стороны тянулись дома — тесно прижатые друг к другу, с остроконечными крышами и маленькими окошками. Первые этажи были заняты лавками и мастерскими. Здесь пахло хлебом — из пекарни, где огромная печь изрыгала жар и пар. Здесь пахло рыбой — с лотка, где бородатый торговец выкрикивал цены. Здесь пахло кожей, воском, мёдом, дымом, навозом и ещё сотней запахов, которые невозможно было разобрать по отдельности.

Люди. Их было много. Они шли, бежали, сидели на крыльце, перекрикивались через улицу. Женщины в длинных платьях, с корзинами на головах. Мужчины в грубых куртках, с инструментами в руках. Дети — везде дети. Они носились между ног прохожих, гоняли тряпичный мяч, кричали, смеялись. Огромный пёс, ленивый и лохматый, лежал прямо посередине улицы, и никто его не трогал.

Матвей шёл, вертя головой, и чувствовал себя так, будто попал в музей, где все экспонаты вдруг ожили. Всё было настоящим — до дрожи. Камни под ногами, нагретые солнцем. Голоса, звонкие, незнакомые. Лица, которых он никогда не видел и никогда не увидит. И где-то среди этой суеты, среди этих домов и лавок, жил человек, которого они должны были убить.

---

Они вышли на главную площадь Сент-Эмильона, и Матвей на мгновение забыл, зачем они здесь. Площадь была небольшой, вымощенной крупным булыжником, который за столетия отполировался до блеска тысячами ног. В центре возвышался каменный крест на ступенчатом основании — место, где собирались горожане для молитв и объявлений. Вокруг теснились дома с черепичными крышами, чьи деревянные каркасы темнели от времени. Над всем этим возвышалась колокольня церкви, откуда время от времени доносился мерный звон, отсчитывающий часы.

И в самом центре этой картины, на главном перекрёстке, стояла кузница Пьера. Она была не такой, как представлял Матвей. Не мрачной, не закопчённой, не страшной. Наоборот — она казалась сердцем города, вокруг которого билась жизнь. Широкие ворота были распахнуты настежь, изнутри доносился звон металла, смешанный с голосами и смехом. У входа стояла очередь: крестьяне с подковами, которые нужно подогнать, тележник с лопнувшей осью, какой-то воин в потёртом панцире, терпеливо ждущий своей очереди. Двое мальчишек крутились рядом, пытаясь заглянуть внутрь.

Сам кузнец был у наковальни. Матвей узнал его сразу, теперь он был не на фотографии, а живой, настоящий. Пьер стоял, широко расставив ноги, и держал под уздцы гнедую лошадь. Он был в кожаном фартуке, заляпанном сажей и прожжённом в нескольких местах, рубаха с засученными рукавами открывала мощные предплечья, перетянутые жилами. Лицо его раскраснелось от жара, на лбу блестел пот, но он улыбался — открыто, добродушно, как человек, который любит свою работу и не жалуется на жизнь.

— Держи её крепче, Пьер! — крикнул кто-то из очереди.

— Сам держи, если такой умный! — ответил кузнец, и очередь засмеялась.

Лошадь фыркала, перебирала ногами, но Пьер уверенно держал её, приговаривая что-то ласковое. Потом, ловко подхватив копыто, закрепил его между колен и начал примерять подкову. Движения его были точными и привычными — столько лет он делал это, что каждое движение стало рефлексом. Молоток в его руке мелькал, удары были короткими, сильными, и каждый раз, когда металл соприкасался с металлом, летели искры, падая на каменный пол и гасли.

Рядом с кузницей возились дети. Двое мальчишек — старший, в таком же кожаном фартуке, как у отца, и помладше, в простой рубахе, перепачканной углём — таскали воду из колодца, помогали раздувать мехи, подавали инструменты. Младший, то и дело отвлекался, глазел на лошадь, пытался залезть в ящик с инструментами, и старший шлёпал его по затылку, что-то ворча. Девочка в длинном платье, перепачканном мукой, выбежала из соседнего дома с кувшином воды и протянула отцу. Пьер взял кувшин, отпил, вернул, и девочка, улыбнувшись, убежала обратно. А из дома, что стоял рядом с кузницей, вышла женщина.

Она была невысокой, полноватой, в простом сером платье, голову покрывал белый платок, из-под которого выбивались русые волосы. Лицо её было усталым — она явно много работала по хозяйству, — но в глазах светилось что-то тёплое, когда она смотрела на мужа и детей. Она несла миску с водой, чтобы охладить раскалённое железо, и по пути остановилась, чтобы поправить мальчишке рубаху, выбившуюся из штанов.

— Мари! — крикнул Пьер, заметив её. — Как там обед?

— Будет готов, когда лошадь подкуёшь! — ответила она, и в голосе её слышалась улыбка.

Очередь снова засмеялась. Кто-то пошутил, что Пьер под началом жены ходит, как подкованная лошадь. Пьер отшутился, но видно было, что ему нравится это поддразнивание. Он любил свою жену. Это было видно по тому, как он посмотрел ей вслед, как улыбнулся, когда она скрылась в доме.

Матвей стоял в тени колонны у церкви и смотрел на эту картину. Смотрел, и рука его, лежащая на рукояти клинка, не поднималась. Не могла подняться.

— Это не иллюзия, — прошептал он. — Это жизнь.

— Эхо, — тихо ответил Корвус, стоящий рядом. — Это всегда жизнь. Самая настоящая. Для них.

— И что нам делать? — Матвей повернулся к наставнику. — Убить этого человека? Который работает, любит, растит детей? Который смеётся и шутит?

Корвус молчал. Он тоже смотрел на кузницу, на Пьера, на его семью, и лицо его было спокойным, только протез гудел чуть громче обычного.

— У него завтра день рождения, — сказал Корвус.

Матвей посмотрел на него.

— Откуда вы знаете?

— В файлах было. Завтра ему исполняется сорок восемь лет. Жена печёт пирог, дети готовят подарки. Старший вырезал из дерева фигурку лошади. Младший нарисовал углём картину на бересте. Девочка сплела пояс.

— Мы можем сделать так, чтобы не последний, — сказал Матвей. — Мы можем найти способ.

Корвус перевёл взгляд на кузницу, где Пьер уже подковывал вторую ногу лошади, а дети помогали, подавая гвозди и инструменты. Жена снова вышла на порог, вытирая руки о передник, и что-то крикнула старшему, чтобы тот не вертелся под ногами.

— Посмотрим, — сказал Корвус. — Сначала надо понять, кто он. Как он стал Эхо. И есть ли у него оригинал. Может, тот уже мёртв, и тогда...

— И тогда его можно будет оставить?

— И тогда его можно будет попытаться спасти. Если успеем.

Матвей сжал кулаки. В груди разгорался огонь надежды. Надежды на то, что этот человек, этот кузнец, этот отец, этот муж сможет жить. Что его дети не исчезнут. Что его жена не потеряет мужа. Что они все останутся здесь, в этом солнечном городе, под этим синим небом, и будут жить своей обычной, счастливой жизнью.

— Мы успеем, — сказал он. — Должны успеть.

— Тогда пошли, — Корвус отлепился от стены. — Надо найти жильё, осмотреться, узнать, что здесь к чему. И главное — узнать, откуда взялся этот Пьер.

Они двинулись по площади, обходя стороной кузницу. Матвей шёл, стараясь не смотреть на детей, которые играли у порога, на жену, которая вышла снова, теперь уже с миской, полной свежеиспечённого хлеба.