Юрий Адаменко – Хроноинквизиция 2. Эхо (страница 5)

— А практически? — Матвей подался вперёд.

— Практически — нужно разрешение начальства, которого мы не получим. Нужен Темпоральный якорь, который нам не дадут. Нужно время, которого у нас нет. — Корвус покачал головой. — Аналитики сказали: аномалия нестабильна. С каждым днём риск коллапса растёт. Мы не знаем, когда начнётся деградация — через неделю, через месяц или через год. Но мы знаем, что она начнётся. И если мы опоздаем, погибнет город. Тысячи людей. Ты готов взять на себя такую ответственность?

Матвей молчал. Он понимал, что Корвус прав. Понимал головой. Но сердце отказывалось принимать эту правду.

— А если мы успеем? — спросил он. — Если мы найдём якорь, если уговорим начальство?

— Если бы у нас было полгода, — сказал Корвус. — Если бы аномалия была стабильна. Если бы начальство нас любило. Но у нас есть два дня. И приказ, подписанный Хранителем.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом уже темнело, последние лучи солнца угасали за скалами. Корвус стоял, глядя на этот закат, и казался очень старым.

— Я не хочу его убивать, — сказал он тихо. — Но я не хочу, чтобы из-за него погибли другие. Понимаешь? Это выбор. Всегда выбор. И никогда — правильный.

Матвей смотрел на его согбенную спину, на протез, который тускло поблёскивал в сумерках, и чувствовал, как внутри закипает решимость.

— Мы не будем его убивать, — сказал он твёрдо.

Корвус обернулся.

— Это ты уже говорил. В Чикаго говорил. В Авиньоне говорил. Говорил и в Сталинграде. И каждый раз у нас получалось. Но не в этот раз, Матвей.

— Почему?

— Потому что в этот раз ставки выше. Потому что мы не можем рисковать. Потому что...

— Потому что вы боитесь, — перебил Матвей. — Вы боитесь, что он окажется настоящим. Что у него будут голос, семья. Что вы увидите в нём человека, а не ошибку времени. И тогда вам придётся выбирать.

Корвус замер. Протез загудел громче, пальцы сжались в кулак.

— Ты многого набрался, стажёр, — сказал он глухо. — Слишком многого.

— Вы меня научили, — ответил Матвей. — Вы сами говорили, что всегда есть другой путь. Что нельзя сдаваться. Что время — это не справедливость, но мы можем сделать его чуть добрее.

---

Капсула «Ворона» гудела, наполняясь энергией для прыжка. Техники сновали вокруг, проверяя системы, затягивая болты, вводя координаты. Петрович, как всегда, копошился под днищем и, как всегда, матерился.

Матвей сидел в своём кресле, пристёгнутый ремнями, и смотрел на приборы. Корвус рядом вводил последние координаты, пальцы порхали над клавиатурой. Лицо у него было спокойное, почти скучающее. Как будто они собирались не в Средневековье убивать человека, а на прогулку в парк.

— Координаты введены, — объявил Корвус. — Стабилизаторы на семьдесят восемь процентов. Для прыжка в четырнадцатый век — норма.

— Норма, — проворчал Петрович из-под капсулы. — Вот когда он упадёт до пятидесяти, тогда и поговорим. А пока — летите.

Он выбрался наружу, отряхнул колени и заглянул в открытый люк.

— Вы там поосторожнее, — сказал он. — Средневековье — время тёмное. Народ тёмный. Чужих не любят.

— Мы не чужие, — усмехнулся Корвус. — Мы купцы. У нас грамоты.

— Грамоты, — хмыкнул Петрович. — Ладно, бывайте.

Он захлопнул люк, и Матвей услышал, как закрутились запоры. Тишина. Только гул систем и дыхание двоих людей.

— Ну, — сказал Корвус, откидываясь на спинку. — Последние минуты перед прыжком. Есть что сказать?

Матвей молчал. Он знал, что должен что-то сказать. Должен попытаться ещё раз. Но слова застревали в горле. Он смотрел на приборы, на мигающие огоньки, на свои руки, лежащие на коленях. Потом поднял глаза.

— Он человек, — сказал он. — У него семья. Дети.

Корвус не ответил. Только смотрел на него, и в глазах его не было ни злости, ни усталости. Было что-то другое. Понимание или сожаление? Или просто пустота, которую Матвей никак не мог научиться читать.

— Вы слышали? — Матвей повысил голос. — У него есть жена, дети. Они живут в своём доме, он работает, они ужинают вместе, смеются, ссорятся, мирятся. Он учит старшего сына кузнечному делу. Младший хочет стать священником. Дочка помогает матери по хозяйству. Они настоящие. Они живые.

— Они фантомы, — тихо сказал Корвус.

— Нет! — Матвей рванулся в кресле, ремни впились в плечи. — Они живые! Они дышат, чувствуют, любят. Они не знают, что они — ошибка. Для них этот мир — настоящий. Их дети — настоящие. Их дом — настоящий.

— А когда схлопнется парадокс, — голос Корвуса стал жёстче, — они исчезнут. Все. И жена, и дети, и дом, и кузница, и улица, на которой они живут. И весь город. Тысячи людей, которые не виноваты ни в чём. Они исчезнут, потому что мы пожалели одного.

Матвей замолчал. Он знал это. Знал с самого начала. Но слышать эти слова от Корвуса было больнее, чем думать о них самому.

— И что нам делать? — спросил он. — Прийти и убить его? Как собаку? Как больного зверя?

— Как человека, — поправил Корвус. — Быстро. Чисто и без боли.

— Без боли? — Матвей усмехнулся. — Вы когда-нибудь убивали человека, который не сопротивляется?

Корвус посмотрел на него. Потом отвернулся к приборам.

— Да, — сказал он. — И не раз. И каждый раз думал, что мог бы сделать иначе. Но каждый раз понимал, что иначе — нельзя.

— Нельзя, — повторил Матвей. — Это слово вы используете, когда не хотите искать другие пути.

— Другие пути, — Корвус повернулся к нему, и в голосе его зазвучала сталь. — Ты предлагаешь рискнуть тысячами жизней ради одного человека, который, может быть, даже не захочет, чтобы его спасали? Который, может, предпочтёт умереть здесь, в своём времени, рядом с семьёй, чем жить вечно в пустыне, где никого нет?

— А если он захочет? — не сдавался Матвей. — Если он согласится уйти? Если мы найдём якорь?

— Если, если, если, — Корвус покачал головой. — Ты живёшь в мире «если», стажёр. А я живу в мире «надо». Надо выполнить приказ. Надо спасти город. Надо.

— Надо не убивать невиновных, — тихо сказал Матвей.

Тишина повисла в капсуле. Гул систем казался теперь оглушительным. Матвей думал о Пьере, о его семье, о том, что через несколько часов они войдут в его дом. Может быть, удастся уговорить Корвуса подождать. Может быть, найдётся другой путь.

— Знаешь, — сказал Корвус, нарушая тишину, — когда я был молодым, я тоже спорил. Тоже искал другие пути. Тоже думал, что можно спасти всех. А потом понял: нельзя. Нельзя спасти всех. Нельзя сделать всех счастливыми. Нельзя жить без потерь.

— И что? — спросил Матвей. — Вы сдались?

— Я вырос, — ответил Корвус. — И ты вырастешь.

Матвей посмотрел на него. В глазах наставника он увидел ту самую пустоту, которую так боялся. Пустоту человека, который слишком много раз выбирал между плохим и очень плохим. Который слишком много раз убивал, чтобы спасти. Который слишком много раз терял.

— Не хочу, — сказал он. — Не хочу становиться таким.

— Станешь, — усмехнулся Корвус. — Или умрёшь. Третьего не дано.

Он нажал кнопку запуска. Капсула загудела громче, за стеклом иллюминатора поползла серая дымка. Холод начал забираться под одежду, но Матвей его почти не чувствовал.

— Слушай, — сказал он, когда гул стал почти невыносимым. — Если мы увидим, что он настоящий. Если увидим, что он не просто ошибка, а человек. Человек, который заслуживает жизни. Мы попробуем его спасти?

Корвус не ответил. Он смотрел на приборы, на координаты, на мигающие огоньки. Потом перевёл взгляд на Матвея.

— Если увидим, — сказал он. — Если будет время. Если найдём способ. — Он вздохнул. — Тогда попробуем.

Матвей почувствовал, как внутри зажглась искра. Слабая, почти невидимая, но живая.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил Корвус. — Держись.

Мир дёрнулся и исчез в серой дымке. Последнее, что увидел Матвей перед прыжком, было лицо Корвуса — спокойное и усталое.

---

Серый туман сгустился, превратив мир в однородную, безликую муть. Матвей закрыл глаза, как делал всегда, хотя давно уже понял, что это не спасает. Выворачивание пришло мгновенно — знакомое, почти родное ощущение, когда тело перестаёт существовать как единое целое, рассыпаясь на молекулы, на атомы, на что-то ещё более мелкое, чтобы собраться заново в другой точке времени. Он уже не кричал. Не блевал в шлем. Просто терпел, сжав зубы и считая про себя. Раз, два, три, четыре...

Холод обжёг лицо, когда серая пелена рассеялась, и Матвей открыл глаза. Они стояли на окраине средневекового города.

Матвей ожидал увидеть что-то мрачное — чёрные стены, грязные улицы, нищих и калек. Так показывали Средневековье в учебниках и фильмах: вечные сумерки, запах гниения, люди в лохмотьях, мечущиеся между чумными бараками. Но здесь было по-другому. Здесь было ярко.