Юнас Хассен Кемири – Монтикор. Молчание тигра (страница 7)
– А ты кто такой?
Язык твоего отца немного набряк натужным городским прононсированием.
– Это же я! Кадир, твой старинный лучший друг!
– А, ну да, теперь припоминаю.
– Что ты такой грустный?
– Прости, но мое настроение далеко от радужного. Политические катаклизмы надорвали Шарифину экономику. Финансы закончились, поэтому мне пришлось приостановить учебу, чтобы занять место идиотского собирателя печенюшек. И застрять в этом чертовом мизерийном захудалом задодрищном разубогом городишке». (Дальше твой отец добавил еще больше обзывательств, которые я уже не помню.)
– Но… радости же все равно есть место, правда ведь?
– Это какой же?
– Что мы снова нашли нашу дружбу…
– Разумеется, – пробурчал твой отец (но подозреваю, что его радость была несоразмерима с моей).
Напиши ты мне… Есть ли у тебя фотосвидетельства экстерьера твоего двадцатилетнего родителя? Он был укомплектован… как бы это получше выразить… стилиссимо и неотразимо. Все остальные деревенские парни на фабрике ходили с коротко стриженными волосами и в шлепках. Твой же отец, обернувшись из Туниса, отличался. Он был первым мужчиной в Джендубе, который презентовал на себе прическу из длинных волос. Его черные кудри так феминно завивались кольцами, и (только никогда ему это не сообщай), когда я его увидел, во мне зародилась мысль, не переметнулся ли он в гомики. (Любопытно, не правда ли, что его вкус к длинным волосам передался и тебе? И что твои фотографии, которые он показывал мне в твои прыщавые подростковые годы, зарождали во мне точно такую же мысль?)
На щеках твоего родителя залегали две улыбчивые ямочки, которые он демонстрировал только торговкам каскрутом – дешевыми сэндвичами, которые мы покупали в рабочий перерыв. Его ноги были обуты в синие джинсы, расклешенные по писку европейской моды, а фаворисы своей длиной все больше напоминали то ли раннего Джона Траволту, то ли позднего Марвина Гэя. Его язык вдруг пропитался знанием многих европейских писателей, художников и поэтов. Многим нравился новообретенный образ твоего родителя. (Даже мне).
Напиши:
«Позвольте описать вам юношеский вид моего отца. Вернувшийся из Туниса молодой человек с арками смоляных бровей, веки обрамляет бархат ресниц, тело взрослеющего греческого бога. Умом художник-космополит, а лицом как минимум молодой Антонио Бандерас».
(Скромность твоего родителя, конечно, окрасит его щеки красным цветом, и он уж точно не согласится со мной и с этой его репрезентацией.)
Но между собой мы тогда редко делились словами, до того осеннего дня, когда Джендубу визитировал фотограф Папанастасопулу Христоваланти. Ты знаком с его работами? В одном я уверен с точностью: ОБЯЗАТЕЛЬНО упрости его имя в книге. Слух о том, что Папанастасопулу приехал в город, шел по всем улицам и площадям, его фигура бродила с безобидным оружием в виде камеры наперевес по рынку и возделанным полям. Ходил слух, что по ночам в небе можно видеть вспышки его фотокамеры (как вспышки молнии), которой он тщетно пытался поймать освещенный луной силуэт вершины Крумири. Уличные мальчишки ходили за ним по пятам и разыгрывали сценки в надежде, что щелчок его фотоаппарата увековечит их личности для выставки, которую заказал ему Институт культуры Греции. Некоторые приверженные традициям языки шептали «харам» и рассказывали, как грек пробовал заснять хаджей при входе в мечеть, несмотря на их попытки упрятать от него свои лица.
Следующая сцена – обычный рабочий день: металлические валы крутятся и вертятся, выбрасывая новые партии печений в упаковку, наши лица струятся потом, время медленно тикает вперед, Эмир чертыхается у себя в конторе, а твой отец стоит в выпендрежных, затертых почти до дыр жигольских джинсах. После обеденного перерыва он оборачивается ко мне:
– Знаешь ли ты, чью личность пригласили в ателье грека-фотографа, чтобы увековечить ее для будущего?
Я помотал головой, а твой родитель просиял:
– Мою!
Я принес свои поздравления в связи с радостным везением твоего отца и поинтересовался, не могу ли эскортировать его на фотосессию к греку. Твой родитель внимательно поразмыслил, прежде чем дать мне положительный ответ на вопрос.
После окончания работы мы в сопровождении друг друга направили свои шаги в квартиру фотографа, которая больше походила на террасу и которую он снимал за баснословные капиталы у местного портного. Дверь нам открыл умасленный грек сорока лет, в тесной рубашке с цветочным мотивом, с острыми клыкоподобными зубками, которые сияли в широкой улыбке (смеркшей, как только он понял, что его пришли визитировать двое мальчишек). Память моя усмехается, как подумаю, какое любопытство демонстрировали наши с твоим отцом глаза перед скорой первой фотосессией. Там были все те штуки, которые твой родитель освоит в будущем во всех деталях, но которые тогда больше всего напоминали нам аппаратуру какого-то космического корабля: провода от вспышек, штативы, вогнутые и выгнутые в разные стороны зонтики, прожекторы с ярким направленным светом. Я насчитал три камеры разного размера и разных моделей. Перед нацеленным на нее штативом стояла тахта с узорной обивкой, и в качестве реквизита грек укомплектовал ее фесками, ненатуральными усами, золотым блюдом, чайным сервизом, несколькими джеллабами[18] из хлопка, женскими накидками, декоративными кальянами и десятком пар кожаных туфель. Грек показал, как твоему отцу расположить свое тело на тахте, и уговорил его украсить голову очень комическим тюрбаном. Твой отец не нашел в этом ничего комического. Пока Аббас находился в мерцании вспышки, на меня накатилось ощущение, которое больше всего походит на ощущение пронизывающего попутного ветра, который дует тебе в спину. Без всякой на то причины кожа моя покрылась гусиными мурашками, будто я чувствовал, что этот вечер будет иметь за собой важнозначимые последствия для будущего. Все это, пока вспышки впыхивали, а грек приговаривал
Рабочее время разрасталось, а фотоаппарат все щелкал и щелкал. Иногда случались паузы, в которые твой родитель и грек коммуницировали между собой, а я, чей язык в те времена владел только арабским и капельку французским, ничего не понимал в их английском.
Грек все говорил «relax» и «yes yes», а твой отец все больше «no no»[20]. Так репетировалось примерно раз в пять минут, а я тем временем водил пальцами по диапозитивам в рамочках, негативам пленок, стопкам модных журналов и глянцевым фотоальбомам. У меня возникло сильное удивление, когда грек вдруг отложил фотокамеру, чтобы показать твоему отцу, как расстегнуть и приспустить его модные жигольские джинсы во благо хорошего кадра. Твой отец возразил решительной агрессией, и в результате греческий нос разбился в кровь, нога твоего родителя встретилась с животом грека, а своим ртом он поместил плевок прямо на затылок греку, который, закашлявшись, лег на пол. Все смешалось в хаотичности, руки грека пытались ухватить твоего родителя, который уклонялся и отскакивал с эффективностью Ван Дамма, наносил новые хуки руками и ногами, комбинируя их с каскадом оскорблений, в которых упоминалась мама грека, ее сходство с уличной женщиной и сходство самого грека с плешивой собакой.
Секундой позже мы с твоим отцом бегом сбежали вниз по лестнице, грек так и не успел левитировать с пола свое тело, а мы только через три квартала наконец убавили наш быстрый бег. Лишь тогда я заметил, что руки мои крепко сжимают один из фотоальбомов грека. Заметь, это не было моим намерением. Напиши:
«Дорогой читатель. Кадир не был ни вором, ни стервятником, в хаотическом замешательстве его руки сработали сами по себе, следствием чего стала нечаянная конфискация книги фотографий Филиппа Халсмана. Эту книгу Кадир презентовал моему отцу в залог желанной с ним дружбы».
В последующих сценах мы с твоим родителем начинаем восстанавливать наш дружеский союз. Мы с ним стали первыми, кто в Джендубе начала семидесятых демонстрировал бунтарский диссонанс традиционным идеалам. Наши ночи проходили на крыше студенческого общежития, где мы делили наш кров. Звезды служили зрителями тому, как мы курили гашиш, распивали «Сельтию»[21] и слушали записи, которые твой отец привез из Туниса. В тишине вечера соул эхом разносился в небе вместе с отбивками Отиса Реддинга, хриплым голосом Джеймса Брауна и блюзами Этты Джеймс. Чтобы закончить восход мелодраматичной точкой, мы подбирали настоящие французские песни в исполнении не самых настоящих французов вроде Шарля Азнавура, Лео Ферре и Эдит Пиаф.
Визуальной линией музыке аккомпанировал Хальсманн с его волшебными фотографиями. Мы не сопротивлялись свету вечности в его фотографической перфекции. Там были знаменитые актеры: Брандо в полосатой футболке, меланхоличный Богарт, курящий Хичкок с птичкой-невеличкой, засевшей на конце его сигары, зевающий Мухаммед Али, Армстронг в испарине и печальный Сэмми Дэвис-младший, глядящий из-за угла. Были там и снимки в прыжке – фирменный прием Халсмана: левитирующие Марк Шагал и Джеки Глисон, Дин Мартин и Джерри Льюис, Ричард Никсон и Роберт Оппенгеймер. Их имена ничего нам не говорили, ноги их застыли в воздухе свободы.
Но больше всего мы, конечно, рассматривали женщин. О, эти женщины, они так отличались от экстерьеров джендубских матрон! Джуди Гарланд сидит, откинувшись на стуле, взгляд уставлен в сторону… Брижит Бардо с осиной талией, грудь круглится, плечи оголены… Одри Хепберн в клетчатой юбке со складками тянет руки к веткам яблони… Там были улыбающаяся Ингрид Бергман и переходящая улицу, покрытая шляпкой Жа Жа Габор с сумкой, набитой собачкой. Там была Дороти Дандридж в белизне нижнего белья и блеске ногтей, позирующая на диване. Там были широко распахнутые глаза Люсиль Болл, лучащие эротику, двойной портрет Грейс Келли и ее отражения, Джина Лоллобриджида в таком обтянутом платье, что оно больше похоже на купальник. Во снах наши пятки преследовали Софи Лорен в образе обветренной селянки и Элизабет Тэйлор с колье, жемчужными серьгами в ушах и взглядом, устремленным вдаль. Лишь изредка настроение твоего отца омрачнялось теми цикличными периодами угрюмости, которые будут мешать ему позднее в его жизни. Я замечал, как его глаза устремлялись внутрь себя, а не наружу. К нему возвращалась его детская молчаливость, и он часы напролет засиживался над снимками Халсмана. Он изучал их сантиметр за сантиметром, рассеянно перелистывал страницы и переставал отвечать или делиться со мной своими раздумьями. Такие периоды продолжались по несколько дней. Потом твой отец возвращался в свою обыкновенную кондицию, пробуждался от раздумий и салютировал фотографическому таланту Халсмана. Как-то раз он проговорил: