Юнас Хассен Кемири – Монтикор. Молчание тигра (страница 9)

По-настоящему творческий процесс начинался, когда Аббас заканчивал обработку негативов, а Ашраф доставал свою коробку с красками. Там был заостренный карандаш, которым Ашраф подтемнял негатив, так чтобы цвет лица на портретных снимках делался таким же светлым, каким хотелось видеть на фото его клиентам. Там были японские бумажные краски, которыми Ашраф с большим тщанием колорировал одежду клиентов до нужного оттенка. Твой родитель всосал в себя все знания с жадностью усохшей губки.

По большей части твой отец занимал свое время фотографиями на паспорт, но иногда к нему заглядывали туристы, и их негативы всегда копировали друг друга под копирку. Одни и те же раскрасневшиеся в улыбке потные туристские тела в свободных майках на фоне архитектурных красот Сиди Бу Саида, на тунисском рынке, на развалине Карфагена. В те исторические времена туризм в Тунисе был еще недоразвит. Всего два больших отеля открыли свои двери, и поток европейских туристов был все еще довольно лимитированным. Весь современный элитарный ассортимент вроде прицепленных к катеру парашютов, катаний на бананах и европейских ревю и еженедельников оставался пока в нескором будущем. Не было никаких бутиков, которые бы продавали плюшевых верблюдов и футболки с юмористическими надписями «I Love Tunisia» или «My parents went to Tunisia and all I got was this lousy t-shirt»[27].

Здесь можешь внедрить эротичную сцену, где мы с твоим отцом и лоснящимися от масла бельгийками играем в лимбо и, выгнувшись всем телом, проползаем в ритм музыке под все ниже опускающимся шестом, танцуем диско с блудными британками, визитируем обратную сторону француженок и салютируем близняшек-немок в джакузи. Можешь изобразить отельный балкон, где пышноформые португалки стоят на коленях, их помадные рты широко открылись, чтобы впиться в ликующее естество, а сами друзья тем временем попивают коктейли с кокосовым молоком.

Такое эротичное многообразие звучит для тебя странновато? Ты, может, вопрошаешь, как это нам получалось привлекать интерес туристочек? Позволь объяснить тебе: та эпоха сильно отличалась от этой. В те времена слово «араб» не ассимилировалось ни с чем похожим на провокацию или вирус. Скорее наоборот. В те времена арабскость имела неутомимую сексуальную притягательность! Арабская национальность внушала ту же позитивность, что уличный орган (то есть шарманка, усекаешь метафору?) Неутомимы числом были туристочки, которые призывали меня в свои ночные отельные номера, после того как я сообщал комплименты их золотистой коже. Неисчислимы были туристочки, которые исторгали эротичные стоны, когда твой родитель выводил на песке их имена арабской вязью или славил их красоту, читая выдуманную арабскую поэзию и потом переводя ее на французский. (Он прибегал к несуразным фразам вроде «гравий хорош», «возьмите свое полотенце» или «твой нос уж очень страшен», а потом, преисполнившись серьезным лицом, экспрессировал эти слова во французские фразы любовного характера).

Впрочем, наши с твоим отцом куртуазные ритуалы имели основательную непохожесть. В то время, как твой родитель с умением дела применял «тихого усердного поэта с раненой душой и взглядом печальных глаз, устремленным в звездное небо», я вел линию «оптимистического посудомоя, щедрого на комплименты, с заметным чувством юмора и любовью к покеру».

Юность в своей пьянящей роскоши придавала особый силуэт тому волшебному времени. Когда в памяти я нахожу теперь все эротичные ночи любви, все тени телесных конечностей, все сливающиеся стоны и все пробуждения утром в незнакомых отелях с похмельной головой, меня наполняет особая радость, которую мы называем ностальгией (или грустью).

К осени пришел тот день, когда накопленные финансы твоего отца оплатили ему работающий фотоаппарат – блестящий черный «кодак инстаматик», компактный по форме, сделанный из металла и со сверхсовременной зарядной системой. Надо ли нашей книге углубляться в технические детали? Как думаешь, читателям интересно будет узнать подробно про выдержку, бленды и типы линз? Может, просто напишем: «Мой отец инвестировал финансы в фотокамеру и взялся за документирование Табарки тех дней. Он больше концентрировался на картинке, чем на технике съемки. Вот как он формулировал это в поэтичном духе: “Что есть картинка, если не затычка для текучего песка, который мы зовем песочными часами жизни?”».

Или вот как напишем:

«Камера моего отца, разумеется, относилась к той элитной марке, которую мы и сегодня ассоциируем с отменнейшим качеством: [X]».

(Тут можешь присовокупить название того производителя камер, который предложит тебе самое большое финансовое вознаграждение.)

Внезапно твой отец получил в постоянные спутники фотоаппарат. Он теперь постоянно складывал большими и указательными пальцами рук воображаемый кадр, понарошку щелкал вспышкой, и бормотал у себя под носом «parfait parfait»[28]. Он начал представляться как «photographe artistique»[29] и инвестировал капиталы в черный берет французского фасона. В предрассветные ранние часы он сообщал с меланхоличным лицом, как сила фотографии перевернула его душу:

«Короче… реальность жизни она вроде как… короче, с тех пор, как я открыл фотографию, очень много… как это сказать… у жизни теперь новый блеск, в общем… я о том, что… (ик) у всех видов теперь вроде как

такая

такая

(ик)

вроде как глубина вечности… усекаешь, Кадир? Да ты… Ты вообще слушаешь, или тебя загипнотизировали буфера той голландской мочалки?» (Должен признаться – буфера меня загипнотизировали.)

Я помню, твой отец вернулся к этому обсуждению в 2001 году в электронном письме, которое написал мне, находясь в доме одного палестинского семейства, проживавшего в оккупированной Рамалле. Он писал: «Эх, Кадир! Что может поменять жизнь сильнее, чем волшебство понимания, что всё имеет потенциал застыть в одночасье?» Это очень красивая фраза, надо позже присовокупить ее в книгу. (Только не включай ее продолжение: «Лишь одно… 53 года угнетения кровожадной властью оккупантов! На хрен потенциал застывания!») Ты понимаешь слова твоего родителя или они переходят за грань туманности? Может быть, это ощущение совпадает с твоим открытием писательства? Если так, то добавь раздел, где напишешь «И как всегда, гениальный Кадир оказался совершенно прав…»

Кадир действительно в чем-то прав, и, вчитываясь в написанные им буквы, ты вспоминаешь тот день, когда научился читать, наверное, за год до приезда Кадира. Ты едешь на электричке в южную часть Стокгольма вместе с папой, чтобы помочь дедушке с уборкой склада при его магазине вывесок. Вверх по лестнице с перрона, мимо стройки, где возводят торговый центр, через до жути пустую площадь, и вот вы входите в двери магазина, где сидит дедушка, еле видный за огромным кассовым аппаратом с круглыми клавишами, и слушает «Шведское радио». Вы здороваетесь с дедушкой, он что-то кашляет в ответ и чешет свою культю, а вы отправляетесь прямиком на склад, где папа подбирает тряпки и принимается протирать старые таблички специальной жидкостью, которая сильно шибает в нос. Ты слоняешься по складу, который дедушка до отказа набил всякой всячиной. Один угол занимает пожелтевший от времени холодильник с округлыми формами и мешки, наполненные металлическими бутылочными крышками, видавшими еще Густава Васу. Ты крутишь в руках таблички, делаешь вид, что тоже их натираешь, хотя на самом деле просто копируешь папины движения. И вдруг твой взгляд липнет к одной из табличек и ты наконец понимаешь, что дедушкина коллекция – это не просто плоды какого-то странного пенсионерского хобби, а широченный портал для перемещения во времени и для приема сигналов из прошлого. Потому что не одна эта, а вообще все старые таблички испещрены буквами, которые выглядят точь-в-точь как те, что ты изучал, готовясь к школе. Потихоньку ты начинаешь продираться вперед… С-с-сааа-мааа… йин. Зи-ви без из-зо-ги! Мыло Олд Спис, Стоматол, Йадио Филипс – блазенство звука. Поначалу ты читаешь скорее чтобы покрасоваться, показать папе, что ты практически эксперт по чтению. Но папе, похоже, не до тебя, как бы громко ты ни читал. Пейте наси соки. Здесь пйодают мойозеное Айла. Какао Мазетти Эгон, незно, вкусно, полезно. Сложности у тебя только со звуками «р», «ж» и «ш». Но ты не сдаешься, потому что в этих табличках столько таинственных сигналов, шифровок о мутных исторических штуковинах, которые понятны только тебе одному, например, об октановом масле или минейальной воде Йамлёса. И сильнее всего врезается в память табличка с изображением мужчины, который курит трубку, на голове у него коричневая шляпа, позади какая-то водная линия горизонта, ты всегда считал его каким-нибудь твоим предком, потому что кожа у него такая же темная, как у тебя, а скрещенные на груди руки еще волосатее, чем папины. Но в этот самый день до тебя доходит, что он вообще-то просто рекламирует что-то под названием «Табак фабйики Тидеманна», и ты как раз собираешься похвастаться перед папой своей удивительной способностью к чтению, но внезапно со стороны кассы громом гремит дедушкин голос: Фабрики! Р, черт побери! Не фабйики! И когда ты научишься говорить по-человечески?! А папа переспрашивает: Что он сказал? И ты отвечаешь: Что у меня талант к чтению. А дедушка кричит: Что он сказал? И ты отвечаешь: Что у тебя потрясающая коллекция табличек.