Юнас Хассен Кемири – Монтикор. Молчание тигра (страница 6)
Многих коллаборационистов, этих бени-уи-уи, простили, им все забыли и дали продолжить успешные чиновничьи карьеры. Но были немногие, кого газеты разукрасили краской позора. Среди них оказался и твой дед Мусса. По всей видимости, он дислоцировался из страны, и теперь его дефинировали в статьях и карикатурах как послушного пса на службе у Франции. Какими были последствия этой кампании? В типично арабской манере народ повелся, как отара глупых овец. Они стали митинговать перед домом твоей бабушки. Они оскорбляли ее, их крики разносились ночью по кварталу. Однажды ей обмазали дверь дурнопахнущим веществом, которое не заслуживает подробного описания.
В это время Хаифа начала переживать за душевную стабильность твоего родителя. Он стал совершать ночные походы во сне и фантазировать себе невидимых друзей, с которыми вел беседы. Как-то раз он даже облачился в платки твоей бабушки в попытке переодеться в женщину. Единственным, кто визитировал Хаифу в этот сложный для нее период, был Рашид, тот нищебродный сосед-крестьянин.
К несчастью, Рашид не оказался рядом, когда некто незаметно пробрался ночью в дом к Хаифе, проткнул газовую трубу и закурил сигарету, дожидаясь, пока копится шипящий дурман. Этот невидимый кто-то закинул сигарету в дом и пропал без следа в ночной темноте под аккомпанемент нарастающего рева огненных лепестков. Тем, кто в последний миг спас твоего отца из пламени взрыва, был разбуженный пожаром сосед… Рашид.
– И сюда, в Джендубу, тебя привез тоже Рашид?
– Да, наверное. Но вообще-то я не помню, – прошептал твой отец тем сухим шепотом, какой бывает на рассвете, когда проговоришь несколько часов в ряд. – Помню, что меня тошнило. И помню, что ты встречал меня в прихожей. А в промежутке все в тумане и непонятности. Все что у меня осталось от дома – вот этот снимок и этот каштан…
В соседских дворах петухи прочистили себе горло, а мои глаза начали слипаться и покалываться от усталости. Но засыпать мне не хотелось. Пока еще. Я сказал:
– Хоть и странно, но наши жизненные истории имеют в себе некоторое сходство. Мою семью тоже уничтожил взрывной пожар, следствие колониальных времен…
– Мгм…
– Эй, ты меня слышал?
– Мгм…
В действительности же твой родитель сидел как зачарованный над снимком. Я не хотел ни отвлекать его, ни оставлять одного. И я ждал. В конце концов из оцепенения его выдернул раскатистый пук, раздавшийся с матраса Омара. Мы улыбнулись друг другу, и я сказал:
– Эй, давай попробуем немного поспать, пока заря не обернулась ясным днем.
Я помню снимок во всех подробностях. Он был зернистый, пепельно-серый, криво вырезанный из алжирской газеты. Время своими зубами потрепало ему края, обломало уголки и покрыло желтым налетом, Мусса сидит костюмированный, с белозубной улыбкой и заметным кольцом на пальце, по одну сторону от него тонкоусый Шалль, по другую – напомаженный Делуврье. В целом довольно ординарный снимок. Кроме одной мелочи, которую я находил комической и которая свергала твоего отца в уныние: контур анонимного телоохранителя на заднем плане, подробно инспектирующего содержимое своего носа. Весь указательный палец у него погрузился в черную ноздревую дыру, что, по мнению твоего родителя, нарушало совершенство фотографии. «Как такой маленький дефект может повлечь такие громадные последствия?» – любил он вопрошать, не ожидая ответа. Демонстрировал тебе отец этот снимок? Что, если нам его дислоцировать и присовокупить в книгу? Или можешь вставить ниже свои воспоминания о фотографии; используй другой буквенный формат.
Ты помнишь, как папы, через кучу лет, стали называть бельевой шкаф быльевым. За дверцами под навесным замком лежат бобины с записями альбомов Отиса Реддинга, бутылочки из-под одеколона с соскоблившимися этикетками, а еще тысячи и тысячи негативов фотографий. Потому что, как объяснил папа, профессионалы никогда не выкидывают негативы. И там же лежит та старая фотография из арабской газеты, на которой трое улыбающихся мужчин сидят в ресторане. Бумага так истерлась, что текст почти просвечивает насквозь. Кто на ней изображен? Папа лишь откашливается, сует фото обратно в конверт и сжимает в руке каштан. Маленький узловатый каштан, даже не особо гладкий на ощупь, и ты спрашиваешь: «Зачем ты сохранил этот каштан, еще и сморщенный и подгнивший?» Папа поясняет: «Это тебе не обычный каштан, это волшебный каштан на удачу. Он у меня в кармане всю жизнь, однажды я использовал его в игре в стеклянные шарики в моей первой партии на улицах Джендубы, а в армии он заменил мне снаряд для рогатки, когда я атаковал одного генерала, пытавшегося изнасиловать женщину, а когда я встретил твою маму в первый раз, я бросил в нее каштаном, чтобы привлечь ее внимание». И ты не знаешь, шутит папа или нет, но он смеется, и ты смеешься вместе с ним, и он подкидывает каштан и успевает трижды хлопнуть в ладоши, прежде чем поймать его снова.
Как твой отец объяснял то, что вырос у Шарифы? Может, он даже не рассказывал тебе, что на самом деле родился в Алжире? Возможно, прямо сейчас ты в шоковых эмоциях читаешь о том, что Шарифа не твоя настоящая бабушка? Если так, то позволь напомнить тебе кое-что важнозначимое: какую бы версию ни презентовал тебе твой родитель, я описываю тебе всю правду жизни. Помни, что правда для твоего отца всегда была идеалом. Но иногда многосложность правды заставляла его прибегать ко лжи. Понял?
Сердечнейше приветствую тебя!
Поздравляю публикацию твоего дебютного романа! Прими мои четырехкратные салюты! Расскажи, какова она на вкус, твоя эмоция? Как хрусткая вафля с нутеллой под солнцем в парке? Как нежданный поцелуй в затылок, окруженный ароматом сирени? Как ветер в волосах, когда несешься на велосипеде без рук вниз по мостику, а солнце рисует силуэт на асфальте? Или она затхлая и сырая как старый чердак?
Я все еще жду твоей реакции на мой прошедший документ. И в моем ожидании прочитал в интернете рецензии и обнаружил некоторую… противоречность. Несмотря на все твои протесты хвалят тебя за то, что ты написал книгу «на эмигрантском шведском без кривляний». Очевидный факт, что ты дал жизнь «истории эмигрантов» на языке, который звучит так, будто кто-то «выставил микрофон» в любой эмигрантской окраине. Не ты ли писал, что твоя книга про человека, который родился шведом, но нарочно ломает свой язык? Что случилось с твоим якобы изучанием «темы достоверности»?
На сайте издательства я нашел отрывок из романа. И моя оценка… ну… позволь мне быть честным и напеть хит Yazz из восьмидесятых: «The only way is up, yes?»[16]. Твой роман кажется мне испещренным противоречностями и замаранным теми самыми негожими словами, которые осуждал твой родитель. «Чиксы», «хавать»? Почему в книге используется тот язык, который твой отец больше всего ненавидел? Неудивительно, что люди «не так поняли».
А еще у меня вопрос про твои интервью. К чему такая черезкрайняя изобильность? Не ты ли писал, что ни за что не позволишь какой-то «расфуфыренной буржуазной газетенке, мать ее» взять у тебя интервью? Не ты ли собирался в духе легендарного Томаса Пинчона[17] оставаться анонимной тенью? А теперь выставляешь свою безбородную личность в журналах революционного назначения вроде «Мира женщин». Уже успел предать свои идеалы? Признай, вышло быстрее, чем предсказывалось! И кто теперь «предатель»? Все еще твой отец? Или вы, значит, одного поля фрукты?
Оппонируй мне, как только сможешь.
Твой неспокойный друг
Кадир
PS: Заключающий вопрос. Как все-таки зовут твоего главного героя? Халим или Хамиль? Хамид или Харим? Похоже, шведские журналисты не могут сойтись в едином мнении. DS
В следующей сцене мы перекидываем читателя в 1969 год. После службы в армии твой родитель решил покинуть Джендубу.
Напиши:
«В Джендубе были имамы и инжир, усатые женщины и шипастые пальмы, усталые быки и циклические песчаные бури. Но там не было ничего, что напоминало бы моему отцу его дом…»
Шарифа в ажиотажном приступе щедрости обещала финансировать его учебу на юридическом курсе в столичном Тунисе. Мы обменялись прощаниями, но обещали друг другу, что это ненадолго.
Я же пошел устраиваться на фабрику печенья, которой владел Эмир. И там, с твердым рукопожатием и сиятельной улыбкой, заявил Эмиру, что перед ним ас по сортировке печенья, готовый к приему на работу и к мерсибьенам в качестве зарплаты. Спустя десять минут я уже исполнял премьерную рабочую смену, припаркованный к конвейерной ленте в грязно-белом халате и бумажном колпаке. Жара на фабрике стояла адская, металлические диски раз в десять секунд, крутясь, вертясь и лязгая, исторгали из печей все новое печенье всех сортов и клубились дымом. Дни за днями я укладывал печенья в коробки, по четыре в каждую, не больше и не меньше. А Эмир тем временем кружился вокруг и калькулировал количество печений. Кончики пальцев у меня вскоре запеклись до твердости, как у знаменитых рок-гитаристов. И на этой фабрике летом 1970 года я воссоединил отношения с твоим родителем. Я и сегодня помню, как он гулко вошел в зал, напялил на себя бумажный колпак и занял позицию справа от меня.
– Аббас! – вскричал я. – Приношу тебе мои поздравления с возвращением в Джендубу! Что случилось с твоими юридическими курсами?