Юнас Хассен Кемири – Монтикор. Молчание тигра (страница 5)
Я выражаю глубокое понимание твоему «ничего не могу обещать» и тому, что прямо сейчас тебе «ваааще влом» (sic!) думать про книгу номер два. И как раз поэтому большая удача, раз я могу тебе в ней ассистировать. Труднее мне понять твою вулканизирующую злобу на издательство. Что ты так сердишься на «Нурстедт» за то, что они презентовали твой роман как «первый роман, написанный на эмигрантском шведском без кривляний»? Наверное, это их метод растить интерес у критиков… Срочно завяжи свою привычку называть их «Дурстедт». И вариант «сборище буржуазных шведиотов» тоже никуда не годится. Непромедлительно верни свой юношеский запал в тот надежный несгораемый шкаф, который мы зовем самоконтролем! Неужели это и есть та лавиноподобная злоба, которой ты подвергал своего несчастного отца во все свои подростковые годы? Непросто же ему было быть твоим родителем. А читать сейчас, восемь лет спустя, как ты пишешь, что он «чертов предатель, который не заслуживает прощения», наполняет меня еще большей печалью. Отцы и сыновья должны разделять время друг с другом, а не друг от друга! Я выражаю глубокое понимание широте вашего с отцом конфликта. Но неужели ваши отношения никогда не репарируются? Твой отец все равно остается твоим отцом, пусть даже он ошибся не раз на жизненном пути. А кто не ошибался? Увы, узнаю знакомую гордость твоего отца – она не дает ему сделать некоторые вещи (например, обратиться к сыну с извинениями).
Ты интересуешься с недоверием, какой мне резон ассистировать тебе («а тебе какая радость»). Позволь ответом тебе описать мой будень: я нахожусь во владении мини-отелем в Табарке. Мне 54 года. Я запасен финансовыми капиталами, которые обеспечат мне старость. У меня нет семьи. Зато есть паспорт, которому нужна виза для пропуска в слишком много желанных стран мира. В итоге мой будень следует перманентному графику: я встаю, помещаю свое тело за стойку рецепции, принимаю ключи, поясняю туристам, как дойти до местных аттракций, указываю уборщице, из каких комнат недавно выехали постояльцы. Но по самой большей части дня я сижу ровно на месте и обшариваю интернет. Скачиваю юмористические японские ролики рекламы, читаю про Джей Ло и Пэрис Хилтон в американских журналах скандалов, смотрю лучшие из худших ток-шоу с Джерри Спрингером, коллекционирую бессмысленные факты. (Ты вот знаешь, какой мировой рекорд в поедании бананов? Всего 23 штуки.) Получается, у меня есть большой запас нерасходованного времени, которым я с охотностью пожертвую, чтобы вновь погрузиться в глубины шведского и корреспондировать тебе биографию твоего родителя. Это мой долг перед ним. Как минимум.
Твоя директива найти для книги «крутую драматургическую кривую» толкнула меня на подготовку приложенного к письму документа. Предлагаю взять тему каштана красной нитью, которая сошьет вместе все эпизоды жизни твоего отца. Соглашаюсь с тобой и в том, что необходимость некоторых персонажей остаться в анонимности пострадает, если мы используем их настоящие имена. Пусть же наша книга станет вымыслом, и давай модифицируем некоторые имена. Как нам назвать твоего отца? Предлагаю использовать символическое имя, которое предскажет будущную релокацию твоего отца в Швецию: Аббас. А дальше можем написать: «Имя моего отца носило сходство с поп-группой, которая в семидесятые загомонит все танцполы своими хитами «Dancing Queen» и «Bang-a-Boomerang»[11]. Было это случайностью или перстом судьбы? Мы склоняемся ко второму предположению…» Но можем дать ему имя Намир. Или Билял. Или, скажем, Роберт в честь фотолегенд Роберта Франка и Роберта Капы.
В приложении ты найдешь правду о своем отце. И пусть тебя не шокирует этот сюрприз.
Твой несменный друг.
Кадир
PS: Я лучусь позитивными мыслями и готов терпеливо зажать кулаки до дня выхода книги. Удачи!
PS2: Думаю, мы продолжим общение на шведском, так? Твой наивный кособочный арабский не слишком нам поможет при написании книги.
Весна
– Как твое самочувствие? – спросил я его с братской заботливостью.
Аббас быстро утер слезы и попытался вернуться к нормальному своему виду.
– Очень хорошо. Спасибо, что спросил.
– Почему же тогда тебя преследуют эти постоянные кошмары?
Твой отец посмотрел на каштан и произнес:
– Ты сможешь сохранить в себе тайну, которую никому нельзя рассказывать?
– Обещаю.
– Клянешься всей возможной честью на все времена?
– Клянусь.
– Я не был совсем честен, когда говорил о своем прошлом…
– Как это? (И должен признаться, что в этот миг я почувствовал тот сорт радости, какую испытываешь, когда твои подозрения оправдывают себя.) Разве на той фотографии не твой отец?
– Это он. И он алжирец. Но… Он там не в обществе Элвиса и Пола Ньюмана. Знаешь, кто сидит там рядом с ним?
– Нет.
– Морис Шалль[12] и Поль Делуврье[13].
– Ой!
– Знаешь их?
– Эээ… Нет. А кто это?
Твой родитель объяснил, что Шалль и Делуврье были двумя французскими губернаторами, которые отвечали за алжирскую колонию до начала ее освобождения.
– Хочешь знать, почему мой отец сидит в их компании? Потому что он был харки[14]. Бени-уи-уи[15]. Коллаборационист. Подумай, что Шарифа сделала бы, коли узнала… Или Суфьян…
В следующие за тем часы твой отец нашептал в мои уши всю свою правдивую историю. Он рассказал, что родился в горной деревушке, недалеко от границы с Тунисом. Его маму (твою настоящую бабушку!) звали Хаифа. Она была сильно мощной женщиной и сопротивлялась своему жизненному контексту с напором рестлера и актера Халка Хогана. В своих идеалах Хаифа была далека от традиций и религии. Она жила по европейским привычкам и приперчивала свою речь французскими фразами, что очень раздражало жителей деревни. Но Хаифа никому не позволяла заткнуть ей рот.
Как-то она с гордостью заявила Аббасу, что мужчину, чьей печатью отмечена ее беременность, зовут Мусса. Их свело судьбой, когда она визитировала Алжир. Мусса пообещал ей совместную будущность с браком и жизнью в роскоши. После интимных рандеву с Муссой Хаифа вернулась в родную деревню на крыльях радужных надежд. Но, увы, слова Муссы оказались обещаниями того особого сорта, которые мы зовем ложью. Хаифа была отлучена от семьи, и единственным в деревне человеком, который продолжал с ней общаться, стал сосед Рашид, молодой нищебродный крестьянин.
Тогда же Муссу стали признавать как алжирца, который стоит на стороне французской политики. Он остервененно защищал миссию Франции нести в мир цивилизацию и не признавал французов оккупантами, культивирующими пытки. Он сдавал свой язык в аренду французам и за счет этого наполнял свой кошелек.
Я прервал рассказа Аббаса:
– Ты когда-нибудь видел своего отца?
– Да. Один раз он приезжал в нашу деревню. Но мой возраст был невелик, и я мало помню от того дня. Кажется, мы обедали в ресторане. Помню, у него на груди лежала могучая седая борода. Помню, что его конвоировали два телоохранителя. А еще помню, что он перепоручил мне этот каштан. Вот и все.
– А почему каштан?
– Потому что… Не знаю даже. Я бы хотел, чтобы память сохранила больше отчетливости.
В сердце твоего папы в основном отпечатались рассказы твоей бабушки про Муссу. Понимание того, что у его отца есть международное признание, наполняло его фонтанирующей гордостью (а не стыдом). Твоего родителя захлестывала космополитическая эйфория, которая умножала его мнение, что он отличается от всех остальных. Многие в деревне боролись и протестовали, поднимали голоса в спорах о зверствах французов и призывали к свободе от колониализма. Но твой отец представлял себе политику как вирус. Еще ребенком он дал себе слово, что НИКОГДА не станет смазывать себе крылья растекшимся жиром политики. Вместо этого он всегда мечтал о международном окружении.
(Прошепчу в скобках: Тебе эмоционально понятно нежелание единиться с окружающим тебя обществом? Если да, то культивируй эту эмоцию в книге! Изображать то, что ничем не привязано к твоему жизненному опыту, задача неподнятельная, примерно как попытка не смеяться, когда видишь прическу Дока из «Назад в будущее»).
Твой отец продолжал свой рассказ разговором о смутном времени, наставшем в Алжире в конце пятидесятых. Царил политический хаос, демонстрации пропитали улицы кровью, а террор стал ужасными буднями народа. В деревне твоего отца негодование против французов отразилось на твоих отце и бабушке. Но Хаифа не собиралась приспосабливаться, она продолжала салютировать французам, усыпать свою речь французскими фразами и гордо демонстрировать, что генами она уж точно больше, чем алжирка, космополитичнее, чем арабка.
В