Юля Снесарева – Гиблая Марь (страница 3)

– Можете делать со мной что угодно! Но пощадите брата.

– И почему же я должен его пощадить? – с лукавой улыбкой спросил мужчина. Он знал, что собирается сделать, а сейчас лишь играл, давал ложную надежду. И Грета это понимала, потому из ее груди вырвался такой плач, какой она не издавала прежде. Горе, страх, боль, утрата – все это больше не могло находиться в маленьком теле, поэтому стало слезами и криком.

– Потому что он единственный, кто у меня остался, – сбивчиво проскулила Грета. – Потому что он готов пожертвовать собой ради других. Потому что у Ноэля самое доброе сердце на свете. Потому что он больше достоин жить, чем я…

– Тогда давай посмотрим, какое на вид его доброе сердце!

Удар кинжала был стремителен, как падение сокола. Таргад знал куда бить, чтобы смерть не пришла сразу. Ноэль ахнул, и кровавый пузырь лопнул на его губах.

Грета не слышала сама себя. Она кричала. Кричала так, что болело горло, но звуки вокруг перестали существовать. Она лишь слышала слова Ноэля из далекого детства.

Грета, ты когда-нибудь затопишь деревню своими слезами. Хватит плакать по пустякам!

Второй удар пришелся в живот. Ноэль рухнул на пыльную землю. Его глаза устремились в небо, но из последних сил юноша поднял руку и потянулся к сестре.

Слезы нужно беречь на самый поганый день в твоей жизни. Потому что, если сейчас их растратишь, а в нужный момент не сможешь выплакать, горе сожрет тебя.

Грета попыталась вырваться из хватки Радана, чтобы взять брата за руку. Чтобы в самый страшный момент их жизни быть рядом. Но тот не позволил.

– Не смотри, милая, – с неожиданной нежностью произнес он.

Таргад занес руку для третьего удара.

Но ты не бойся, сестренка. Я всегда буду рядом, чтобы защитить тебя.

Сталь вошла в сердце. Грета не услышала звука удара, не увидела, как кровь заливает рубаху. Она просто это знала, потому что в тот же миг в ее собственной груди что-то оборвалось, оставив лишь ледяную пустоту.

Рука Ноэля качнулась, будто старалась тянуться к сестре даже когда сам юноша уже умер, но потом и она безвольно рухнула на землю, поднимая клубы пыли.

Изба хоть и построена давно, все еще хранила запах сосновой смолы. Когда Мирина разжигала печь или топила баню, стены нагревались и дарили приятный хвойный аромат. Оттого платья да рубахи вечно пахли смолой и иголками.

Мирина, разгоряченная и раскрасневшаяся, только вернулась из бани. Крохотная постройка примыкала прямо к дому, и жар от печи согрел и комнату. Она присела в глубокое плетеное кресло, наслаждаясь ароматом леса, и принялась расчесывать длинные волосы гребнем.

Небо за окном серело. Еще немного и над землей заклубится туман, лес погрузится во тьму, и все его обитатели проснутся. В здешних болотах, озере, под корнями вековых деревьев обитало много разных существ. Миринку они не трогали – была у них своя договоренность, но после наступления темноты девушка старалась за порог не выходить. Потому, когда в дверь несмело постучали, она открывать не спешила. Подумав немного – вроде рано еще, чтобы нечисть в гости просилась – она все же подошла к двери. Сейчас засов даже не заперт. Кому нужно, все равно войдет.

На пороге стояла девчушка лет шестнадцати с рваной мальчишеской стрижкой. В рыжих волосах запутались листочки и веточки. Вероятно, прошлую ночь она спала на земле. Вздернутый нос покраснел, глаза слезились – совсем недавно она плакала.

– Я ведьму ищу, – несмело прошептала гостья, теребя край некогда белой мальчишеской рубашки.

– Значит нашла, – улыбнулась Мирина, шире распахивая дверь. На самом деле, ведьмой она себя не считала, даже принимала это слово за оскорбление, но глядя в грустные глаза незнакомки, решила от комментариев воздержаться. Она ведь и правда кое-что умела, авось сумеет помочь. Так в дом Мирины впервые вошел гость.

Она усадила девушку в плетеное кресло, а сама принялась делать чай. В серебристой баночке хранилась смесь сон-травы, мяты и сушеные горькие корешки. Этот сбор особенно ценился деревенскими, мол заснуть помогал, сил набраться да о тревогах позабыть.

– Как зовут тебя? – спросила Мирина, заливая смесь колодезной водой.

– Грета.

– А меня Миринкой. Но ты Мира зови, так короче.

Хозяйка обхватила кружку двумя руками, подержала немного, а потом передала девушке. Над отваром взвивались ниточки пара, разнося по комнате успокаивающий сладкий аромат.

– Мне говорили, что у ведьмы ничего пить или есть нельзя, – опасливо косясь на кружку в своих руках, произнесла Грета.

– А ты откуда родом?

– Из Халицы.

Мирина о такой деревне не слышала, но знала, что ведьмы не везде в почете.

Халица находилась в семи днях пути отсюда, прямо на границе с Оцелотом. Жители того государства магию не любили, давно всех ведьм на своей земле изжили, и теперь недобрые выдумки о них распускают. Не удивительно, что и в Халице сомнительные слухи о ведьмах прижились.

– И зачем так далеко забралась?

– Я бы и рада кого поближе найти, да не осталось ведьм почти. В каждой деревне спрашивала, лишь на седьмой день посчастливилось, – одинокая слеза скатилась по впалой щеке и застряла прямо в уголке губ.

– Ты пей-пей, – шепнула Мирина и добродушно улыбнулась, – Коль хотела бы тебя отравить, и без чая управилась.

Грета сделала небольшой глоток. Отвар был горький, но именно этот вкус привел ее в чувство. Поморщившись, она сделала еще несколько глотков и взглянула на Миру. Не такой она себе представляла ведьму. Ожидала увидеть скрюченную зловредную старуху, что взамен за услугу попросит у Греты немного молодости. Если бы у Миры не было таких странных глаз – точно звездное небо, никогда бы не поверила, что она магию знает.

Теплая жидкость разлилась по телу. К Грете вернулось давно забытое чувство спокойствия – словно в уютных маминых объятиях. Она закрыла глаза, ненадолго растворяясь в приятных ощущениях, а когда открыла – тяжесть потери с новой силой навалилась на хрупкие плечи. И тогда держать в себе горе она больше не смогла. Разревелась, как не позволяла реветь себе все эти семь дней, и рассказала ведьме свою историю. О крохотной деревне, погрязшей в распрях государств, о брате, что защищал сестру до последней секунды, о Таргаде, что вырезал его сердце, а тело предал огню, о жителях деревни, что потеряли надежду на спасение, ведь дитя пророчества мертво. Но Грета верила, что все еще можно исправить. Украла последнего в деревне коня и отправилась в путь. По незнанию загнала несчастное животное до пены, и остаток пути прошла пешком.

– И то, что звезды помогли мне найти тебя, это судьба! Значит у нас еще есть надежда, – закончила свой тяжелый рассказ Грета, после чего стала развязывать поясной мешок. Мирина ожидала увидеть внутри сребреники или златник. Девушка высыпала содержимое на стол – гнилое сердце и пара почерневших косточек, что не смог до конца поглотить огонь.

– Я знаю, что в руках ведьмы огромная сила. Ты ведь сможешь его оживить? Все что осталось я собрала.

Ноги Миринки подкосились, и она едва успела присесть на лавку у стола. Только теперь она осознала откуда этот отвратительный сладковато-трупный смрад.

Может это магия, а может что-то человечное, но она умела чувствовать чужую боль, как свою. И глядя на эту девчонку, что столько вытерпела и теперь с надеждой смотрит на ведьму, было так сложно отказать. Что если Ноэль и правда дитя пророчества, и только Мира может помочь ему сбыться?

– Сиди здесь и не выглядывай, – решительно кивнула Мирина, – если тебя заметят, быть беде.

Хозяйка поплотнее задернула занавески и с беспокойством на лице вышла за дверь. Грета осталась сидеть на месте, и все же через маленькую щелочку между занавесками могла видеть, как ведьма выходит во двор в своем белом ночном платье. Ее волосы, рассыпанные по плечам, ловят звездный свет, блистают и отливают оттенками от угольно-черного до серебристого.

Куры будто знают, что произойдет, тревожно кудахчут в курятнике, а потом наступает тишина, коей никогда не услышишь в лесу. Обычно лес живет – говорит скрипучими голосами деревьев, поет птицами на рассвете, рассказывает сказки стрекотанием кузнечиков; но, если он молчит – ничего хорошего не жди.

Мирина опустилась на колоду. Руки лебедем легли на колени. Она глубоко вдохнула и потом… запела. Голос тот был средоточием боли и счастья, вины и великодушия, благоговения и воинственности. А еще, напитан магией. Ветер разносил по лесу звуки, заполняя тишину. Грете захотелось выйти из домика, так сильно тянуло ее это пение. Забыв обо всем, что говорила ведьма, она поднялась на ноги и направилась к двери. Ей хотелось прильнуть к Мире и раствориться в музыке навсегда.

Грета почти подошла к двери, когда заметила снаружи шевеление травы. Она замерла, просыпаясь от наваждения, и стала вглядываться в ночь. Тут и там трава зашелестела, а где-то далеко в лесу зажглись первые огоньки – желтые, серебристые и алые. Глаза!

Первым в свет луны выбралось обезображенное раздутое существо, лишенное ног. Оно тяжело сопело, ползло к ведьме, оставляя за собой гнойный след, и, в конечном итоге, остановилось лишь у покосившегося заборчика.

Небольшие пухлые существа оказались смелее. Они проворно выпрыгнули на поляну и наперегонки бросились к девушке. Парочка легла у ее ног, один забрался на колени, настойчиво требуя, чтобы его погладили, а самый смелый забрался на голову и принялся играться с волосами. Но они не были безобидными. Их челюсти едва закрывались из-за обилия мелких острых зубов. Существа то и дело пытались укусить девушку за пальцы или лицо.