Юлия Зубарева – С Новым годом! (страница 32)
Там, вдвоём с Жулькой на коленях, он только и чувствовал, что ещё жив. Тёплый, дышащий комочек, прижавшийся к его больным рукам, был единственным доказательством, что мир за стенами комнаты всё ещё существует. Может, стоило им новую программу придумать? Не для бывших коллег по цеху, не для возможных зрителей, а для самих себя. Жулька и танцевать умела, стоя на задних лапках и забавно перебирая передними, и клавиши дребезжащего инструмента нажимала с гораздо большим пониманием дела, чем он сейчас. Пусть «Собачий вальс» у них выходил из рук вон плохо, больше напоминая похоронный марш для расстроенного пианино, но это, скорее, Пал Палыч был виноват. Видно, в детстве ему та самая медведица цирковая на ухо наступила всё‑таки, и не слегка, а со всего размаху.
Пока Жулька, виляя поредевшим перообразным хвостом, семенила к пианино, Пал Палыч медленно, как матрос по палубе во время качки, передвигался следом, держась за спинки стульев и края мебели. Дойдя, он опустился на стул с протёртым сиденьем, погладил собачку по голове, нащупав под шерстью пуговки позвонков, и осторожно коснулся пожелтевших, как зубы старого курильщика, клавиш.
Первые ноты прозвучали неуверенно, с лязгом и скрипом — будто сам инструмент удивлялся, что его ещё помнят. Но потом — будто по волшебству, тому самому, в которое Пал Палыч уже разучился верить, — в них проступила мелодия. Не идеальная, не гладкая, корявая, как его теперешние пальцы, но живая. И Жулька, подняв морду, тихо подвыла в такт, словно вспоминая давний запах сахарной ваты и аплодисментов.
Словно вторя ей, задребезжал городской телефон в прихожей — тот самый, дисковый, цвета слоновой кости, что пережил и Брежнева, и перестройку. Не мог старик никак заставить себя новый купить — мобильный. Звонить некому. Жил бобылём, да и помрёт — никто не вспомнит, разве что соцработница из собеса.
— Павлуша, это ты? Привет! Старый клоун, жив ещё? Еле дозвонилась.
На том конце, сквозь треск и помехи старой трубки, с ним говорила его молодость. Полиночка была самой красивой из воздушных гимнасток, которую видела арена цирка. Только она, одна‑единственная, имела право дразнить Павла «старым клоуном». Никому другому не спустил бы оскорбления.
— Полечка, алло! Поля, ты где? — защемило сердце, будто связь сейчас оборвётся, и родной, любимый до сих пор голос пропадёт, как пропали все знакомые из его телефонной книжки.
— Я тут, где ж мне ещё быть, — ясно, словно стояла рядом, на ухо сказала его гимнасточка. Будто и не было полвека расставания. — Я к тебе, Павлик, за помощью звоню. Не нашла больше никого из наших. Кто телефон сменил, а кто, похоже, этот свет на тот...
Пал Палыч невольно сжал трубку покрепче. В голове замелькали образы: шатёр цирка, запах опилок и канифоли, яркие костюмы, смех Полины, её лёгкая фигурка под куполом — словно птица, парящая в небе.
— Что случилось, Поля? Говори, помогу чем смогу, — голос дрогнул, но Павел тут же взял себя в руки.
— Моя внучка... Такая дурацкая просьба... Она совсем одна, понимаешь, я не могу приехать, на коляске далеко не уедешь, а у неё, кроме меня никого больше. — Полина запнулась, и Павел услышал, как она дышит в трубку. — Помнишь, ты обещал исполнить самое моё дурацкое желание на свете?
Пал Палыч молча слушал, а перед глазами вставала их молодость: рискованные трюки, ночные репетиции, совместные победы и поражения. Они были не просто коллегами — они были семьёй. Цирковой семьёй, где каждый готов был подставить плечо другому.
— Поля, — наконец произнёс он твёрдо. — Я всё для тебя сделаю. Говори, что нужно.
Жулька, почувствовав перемену в настроении хозяина, подошла ближе и ткнулась мордой в его тапочки. Пал Палыч машинально погладил лохматую голову, глядя в окно на мерцающие гирлянды в соседнем окне.
— Побудь для нее Дедом Морозом на денёк. Ей только и нужно подарок передать, что я заказала. Мне больше некого просить, Павлуш.
Они помолчали немного, слушая треск старой линии.
— Когда‑то мы творили чудеса на арене, сделай еще одно чудо для меня лично, — наконец проговорила его старая, несостоявшаяся любовь.
Пал Палыч откашлялся — почему-то перехватило горло:
— Конечно, сделаю, пара пустяков. Говори адрес.
Он положил трубку, но ещё долго сидел, глядя на телефон. В груди разгоралось давно забытое чувство, что он снова нужен.
— Ну что, Жулька, — сказал он, доставая потрёпанный альбом с фотографиями, где молодой фокусник в блестящем фраке ловил в воздухе улыбку гимнастки Полины. — Пора нам с тобой вспомнить, как делаются настоящие чудеса.
Собачка завиляла хвостом, а в комнате будто стало светлее. Огни цирка снова зажглись — теперь уже в его сердце.
А где-то в городе ждали настоящего Деда Мороза — значит, требовалось совершить маленькое чудо.
Пал Палыч шёл в гости. В старом альбоме он нашёл-таки знакомое лицо и телефон их молоденькой костюмерши — Танечки, которая когда-то умела превращать кусок бархата в королевскую мантию. Бывшая костюмерша жила не так далеко, чтобы трястись с собакой в общественном транспорте, но и не так близко, чтобы путь казался лёгкой прогулкой.
На площади, возвышаясь над домами, сияла новогодняя ель — та самая, главная городская красавица. Пал Палыч, гуляя с Жулькой, уже вторую неделю собирался туда дойти, но ноги не шли. Словно на чужой праздник незваным...
Но сейчас он без раздумий повернул к площади — ведь это была самая короткая дорога к дому Танечки.
Воздух будто звенел от радости. Пахло хвоей, блинами и сбитнем; на недавно открывшемся ледовом катке играла музыка из старых фильмов — и вдруг стало так хорошо, словно десяток лет словно сняло с плеч.
Пал Палыч остановился, чтобы потрогать еловую ветку — будто старому приятелю руку пожать. Иголки кололись о кожу, напоминая, что жизнь — она всё-таки острая, а не только гладкая и удобная. И тут за спиной он услышал заливистый детский смех. Это Жулька, бестия такая, не стала чинно стоять рядом, а принялась танцевать на поводке под знакомую музыку, собирая вокруг себя толпу зевак.
— Ещё! Ещё! — смеялись дети, а взрослые хлопали и доставали телефоны.
Пал Палыч сделал глубокий вдох, справляясь со внезапно нахлынувшим волнением. Он всегда волновался перед выступлением. На этой маленькой импровизированной арене, посреди заснеженной площади, для старого фокусника время словно повернуло вспять. Он больше не был немощным стариком — он снова был Пал Палычем, Волшебником Павлом, чьи руки творили чудеса.
За спиной сияла гирляндами волшебная ель, а худой, как жердь, угрюмый дед вдруг улыбнулся почтенной публике и широким, узнаваемым жестом смахнул с лысой головы фетровую шляпу.
— Жулька! Алле-ап! — скомандовал он, и в голосе его снова зазвенели медяки былых оваций.
Счастливая всеобщим вниманием собачка прыгала через выставленную ногу, крутилась волчком, стоя на задних лапках, танцевала, делала змейку между ног зрителей и даже, разбежавшись, запрыгнула прямо на руки хозяину — то, чего давно уже не делала.
Им аплодировали, совали в руки мандарины и леденцы на палочке, даже пытались предложить деньги, но Пал Палыч не взял, конечно. Вернувшаяся на минутку молодость стоила гораздо дороже всех денег мира. Это был тот самый гонорар, что нельзя положить в банк, но можно сохранить в сердце.
Пал Палыч поклонился с достоинством, обернулся к ели и снова протянул руку — теперь уже как равный к равному. Такого конферансье он бы и в былые годы себе только пожелать мог. Смолистая лапа легла в ладонь, как живая. Ярким всполохом моргнула гирлянда, и будто тёплый ветерок скользнул в рукав, согревая больную руку. Пал Палыч почувствовал прилив сил. Теперь у них точно всё получится.
— Пойдём, Жулька, — тихо сказал он, водружая шляпу на место. — Татьяна, поди, заждалась. Нас ждёт новая роль.
И они пошли дальше — уже не просто старик с собакой, а артисты, несущие в себе крупицу того самого новогоднего волшебства, что витало в морозном воздухе.
Бывшая костюмерша закрытого тридцать лет назад цирка раздобрела, обзавелась морщинками и совсем не была похожа на ту весёлую хохотушку Танечку, что шила ему костюмы и прекрасные кружевные жабо. Разве что улыбка осталась прежней, озорной и тёплой.
Со шкафа в прихожей на незнакомых гостей взирал с поистине царским достойством совершенно лысый кот в полосатом жилете. Слезать его величество не собиралось, презрительно щурясь на Жульку, — видно, собак это высшее существо не сильно жаловало.
— Пал Палыч, родненький! Я уже и не думала вас увидеть! Проходите, раздевайтесь. Я только к соседу забегу на минутку. Потом вас с Иван Никанорычем познакомлю.
После недолгого отсутствия Татьяна обмеряла будущего Деда Мороза и его хвостатую Снегурочку. Куда же без Жульки? Собачка, почуяв всеобщее внимание, важно уселась на коврик, будто и не она только что пыталась заигрывать с надменным котом.
Поболтать бывшая костюмерша была горазда. Сначала перебрала всех бывших знакомых с цирка, потом долго и с чувством рассказывала историю Ивана Никаноровича, что чуть было не слёг в прошлом году, а потом как поднялся, что она и нарадоваться не может. Услышав в ответ грустную историю про Полинину внучку, сначала сама вызвалась быть Снегурочкой. Но, оглядев себя, расхохоталась: