Юлия Волкодав – Фанаты. Счастье на бис (страница 18)
– Девочки, вы обалдели. И что было дальше?
– Заняли у нескольких одноклассников денег, насобирали нужную сумму, купили гвоздики. И поехали. Дверь открыла женщина, я сразу поняла, что она вам какая-то родня.
– Конечно, – хмыкает Всеволод Алексеевич. – Фирменный семейный нос.
– Ага, и подбородок. Знаете, даже немного жутко – видеть женскую версию вас. Но она оказалась очень милой. Тут же пригласила нас войти и позвала Алексея Алексеевича.
– Я представляю…
Сашка усмехается^
– Ну да. Мы ожидали увидеть милого дедушку, которого растрогают наши гвоздички, чай с печеньем на кухне, разговоры про войну на три часа, а там, глядишь, и про вас. А к нам вышел офицер с каменным лицом и стальным взглядом.
– И прямой спиной. В свои семьдесят. Или тогда уже восемьдесят? Я со счёта сбился.
– Ага. Так и было. Нет, цветочки он принял, поблагодарил. И удалился. Вы, конечно, очень похожи на отца внешне. Но только внешне.
Всеволод Алексеевич кивнул:
– Отсюда и все конфликты. И что было дальше? Вы уехали домой, впечатлённые моим легендарным папой и афишами в коридоре?
– Да. И ещё пирожками. Ваша племянница вынесла нам из кухни по пирожку. В зелёных бумажных салфеточках. Эти салфеточки у меня всю жизнь хранятся. Потому что они из вашего дома. Ну, раньше хранились, я хотела сказать. Всеволод Алексеевич? Вам нехорошо? Приступ?
Он кашляет, но машет рукой, мол, отстань, пожалуйста. С трудом переводит дыхание.
– Просто подавился. Твои рассказы если и доведут до приступа, то только хохота. Ну-ка тащи!
– Кого?!
– Салфеточки. Мне интересно, до чего можно дойти.
– Я же сказала, они в той жизни остались, в прошлой.
– Саша! Тащи сюда салфетки!
С пылающими ушами Сашка уходит в свою комнату. Кого она пытается обмануть. Весь её огромный архив, от видеокассет и пластинок до обрывков афиш и салфеточек, в трёх чемоданах переезжал по всем её съёмным углам. Даже когда «оригинал» присутствовал на расстоянии вытянутой руки, не могла она выкинуть двадцать лет своей жизни на помойку.
Приносит альбомчик. На розовой обложке какие-то котята, позорище. Но в те годы выбирать не приходилось, подарили, и на том спасибо. Сашка быстро пролистывает фотографии, пытаясь найти страничку, в которую заложила салфетки, но Всеволод Алексеевич её останавливает, кладя свою руку на её. Сашка инстинктивно застывает. А он с невозмутимым видом забирает альбомчик, достаёт из нагрудного кармана очки:
– Мать моя, женщина… Где ты это брала?
В альбомчике его «закулисные» снимки с самыми разными личностями, абсолютно ему не знакомыми. И в большинстве своём снимки неудачные. Во-первых, сделанные во времена плёночных мыльниц и в условиях плохой освещённости. Во-вторых, ловили артиста всегда после концерта, уставшего, потного, с ещё накрашенным лицом, но уже переодетого в «гражданское», и диссонанс между мятой рубашкой и подведёнными глазами несколько шокировал.
Пришлось объяснять, что в те годы такие фотографии считались большой ценностью, коллекционировались и продавались другим, менее везучим поклонникам. По почте. Обычной.
– То есть ты платила деньги незнакомым людям, которые со мной сфотографировались? А я, получается, фотографировался с людьми, которые на этом просто зарабатывали? И сам я им был не нужен?
– Угу.
Бедный Всеволод Алексеевич. Может, хватит ему на сегодня шокирующей информации? Он, конечно, не нежная ромашка, сам прагматик, каких поискать. Но фанатские откровения надо всё же дозировать. Он уже и про парад давно забыл. Сидит, фотографии рассматривает:
– Какой я был молодой… Затраханный, правда, какой-то. Но всё равно молодой!
Сашка заглядывает ему через плечо:
– Здесь вам шестьдесят пять. Здесь шестьдесят восемь.
Мальчик, ага. Хотя всё познаётся в сравнении, а он и правда очень долго не старел.
– Что удивительно, снимки, сделанные на мыльницу, вслепую, когда результат будет понятен только спустя время, когда проявят плёнку, получались в разы лучше, чем те бесконечные селфи, которые я собирала спустя десять лет по всему Интернету. Вот вы мне скажите, меня давно вопрос мучил, вы специально в объектив не смотрели, когда вас телефоном фотографировали?
Укоризненный взгляд.
– Саш, у ваших телефонов во всех моделях камеры в разных местах. Маленькие чёрные кружочки. Ты думаешь, я настолько хорошо вижу? Ещё и в полутёмных кулисах, куда я вышел из яркого света сцены. Да первые минут пять ты ощущаешь себя просто кротом. Как правило, именно в эти пять минут с тобой пытаются сфотографироваться. Так где салфеточки?
– Да вот же!
Сашка выуживает из-под прозрачного пластика два бумажных квадратика. Обычные салфетки, зелёненькие. Всеволод Алексеевич берёт их в руки, внимательно разглядывает. О чём он думает, интересно? Об отце, которого давно нет в живых? Или о том, как далеко могут зайти фанаты и как непостижима их логика? Уточнять Сашке не хочется.
– Саша?
– Мм?
– Я надеюсь, ты сейчас подобные сувениры не собираешь? А то у меня всё время грязные носки теряются!
В такие моменты она его просто обожает. Впрочем, как и в любые другие.
***
Гулять они всё-таки идут. Не сидеть же дома у телевизора. Там ещё и концерты начнутся, он совсем раскиснет. Он и так не может говорить ни о чём другом. И до Сашки вскоре доходит, что воспоминания о Победе как историческом событии, свидетелем которого он был, пусть и в далёком детстве, у него давно вытеснились бесконечными концертами. Его, и так востребованного артиста, в майские праздники просто рвали на куски.
Они идут по набережной, в конце которой есть памятник погибшим кораблям. К нему обычно несут цветы местные жители, там же неподалёку площадка для городских праздников, где вечером ожидаются концерт и салют. Опять концерт. Сашку уже потряхивает от этого слова. И от выражения его лица хочется выть. Такая тоска в глазах. Каждый год одно и то же, каждые праздники. Он никак не может привыкнуть, что не нужен, что без него обошлись.
– Всеволод Алексеевич, у памятника полевая кухня будет. Поедим каши? – предлагает она.
Неопределённо пожимает плечами:
– Да я не голоден.
Он не голоден. Когда такое бывало? Практически никогда!
И снова идут в молчании. И Сашка не знает, как его отвлечь, поэтому говорит первое, что приходит в голову:
– Стыдно признаться, но у меня в семье нет ни одного героя. У всех есть, а у меня нет. Даже самого завалящего. В школе перед Днём Победы всегда сочинения писали, рассказывали о своих героических родственниках. У одной из моих одноклассниц дедушка до Берлина дошёл, на стене Рейхстага расписался, даже фото есть. А мне даже написать нечего. Когда подросла, стала допытываться: как так? А родители руками разводят, что-то невнятное рассказывают про прадеда-снабженца и про какую-то дальнюю родственницу, которая вроде бы воевала. Где, кем, без подробностей. Поэтому до вашего появления праздник я воспринимала абстрактно, как страницу учебника истории. А потом через вас. Через ваши эмоции, песни, горящие глаза и требование дать салют, разносящееся над Красной площадью.
– Ты видела тот концерт?
– А вы его тоже помните?
– Такое не забывается. Эти сволочи организаторы что-то там напутали с хронометражем, и получилось, что я закончил песню, отзвучал последний аккорд, а салюта нет. А передо мной многотысячная заведённая толпа. И что я должен делать? Анекдоты ей рассказывать, что ли? Или просто уйти со сцены, а они пусть расходятся? Трансляция в прямом эфире на всю страну! И тут оркестр начинает играть финальную песню по второму кругу. И я, как дурак, начинаю её петь, тоже по второму кругу. Голоса уже нет, срывается. Я целый день по всей Москве носился, и везде живым звуком. И вместо третьего куплета, уже чувствуя, что не вытягиваю, просто кричу в микрофон, мол, дайте салют!
– И дают салют, – подхватывает Сашка. – Это выглядело волшебно! Как будто вы минимум президент! Верховный главнокомандующий нашей эстрады и того концерта.
Он грустно усмехается:
– Ты всё романтизируешь. Тебе был нужен герой, и ты его себе придумала. Только я мало гожусь на эту роль.
– Вы прекрасно справлялись. И сейчас справляетесь. – А чтобы он поверил, что она говорит правду, Сашка добавляет совсем уж невпопад, но именно то, о чём думает. – Я невероятно за вас боялась в майские праздники. Не в тот год, когда вы орали про салют. Тогда ещё нет. Позже. Чем старше вы становились, тем более сумасшедшим был ваш график. Вопреки всякой логике. Я помню предпоследний, кажется, год перед тем, как вы ушли со сцены. Это же невероятно! В один день какой-то Сыктывкар, сольник для ветеранов в закрытом зале и три песни там же на открытой городской площадке. Потом перелёт в Москву и выступление на Красной площади. На следующее утро вылет в Беларусь, там три концерта в разных городах. Вы что творили? Вы вообще спали?
– Во-первых, в Беларусь мы ездили поездом. Очень удобный ночной рейс, вечером сел в вагон, попил чайку и можешь спокойно спать. Утром свеженький приезжаешь на место.
– Свеженький? Я сейчас поверила, что вам с вашим ростом удобно спать в поезде.
– Ну, удобнее, чем в кресле самолёта. Во-вторых, ты же понимаешь, что за такие вот «корпоративы» для ветеранов мне платили очень большие деньги. Регионы соперничали, чуть ли не аукцион устраивали, кто больше предложит, к кому я девятого мая приеду. Ну и от правительственных концертов отказываться нельзя, хотя за них и не платят.