Юлия Волкодав – Фанаты. Счастье на бис (страница 19)
– О чём я и говорю, – вздыхает Сашка. – Я примерно так и думала. И очень боялась, что с вами что-нибудь случится. Причём в дороге. Или в каком-нибудь Мухосранске, где никто не сможет квалифицированную помощь оказать.
– В итоге так и получилось. Но в Мухосранске оказалась ты, – усмехается. – А в-третьих, Сашенька, нагрузка не росла из года в год. Просто ваши социальные сети дурацкие появились. И вы стали больше узнавать. А я разницы даже не чувствовал, я привык. Мне всегда было хуже, когда я без дела сидел. Знаешь, когда жизнь тебя мотает: поезда, самолёты, гостиницы, – ты мечтаешь об отпуске. Чтобы уехать к морю и две недели просто лежать на пляже. Потом наступает отпуск. Первый день ты высыпаешься в номере. Второй лежишь на пляже. На третий Зарина тащит тебя на какую-нибудь экскурсию, на которой тебе совершенно неинтересно. Потому что ты объездил весь свет, и впечатлений тебе на работе хватает выше крыши. А на четвёртый день я обычно сбегал. Почти всегда кто-нибудь звонил из Москвы, куда-нибудь приглашал, и я радостно соскакивал. Ну не могу я без дела! И сейчас…
Он обрывает себя на полуслове, и Сашка понимает, почему. Она всё услышала в его голосе. И, наверное, впервые по собственной инициативе, а не по острой необходимости, Сашка осторожно сжимает его руку. Что ещё она может сделать? Глупо же его утешать. Взрослый человек, сам всё понимает. И то решение принимал сам, никто бы его не уговорил. Сашка может только показать, что рядом. И чувствует ответное пожатие тёплой ладони.
Всеволод Алексеевич покупает гвоздики и кладёт их к памятнику погибшим кораблям. Потом они вместе идут на раздачу каши. Сашка втискивается в очередь, его оставляет на скамеечке в теньке. Возвращается с двумя мисками и одной рюмкой.
– Это ещё что?
– Фронтовые сто грамм! Вам. Я водку не пью.
Косится. Ой, ну если бы она хотела прочитать ему лекцию, то не принесла бы рюмку. От того, что он себя накрутит, сахар сильнее поднимется, чем от ста граммов. Усмехается, опрокидывает рюмку залпом. Заедает кашей. Каша вкусная, но чертовски горячая. Ещё и из пластиковых тарелок, которые обжигают руки. Профанация. Хотя жестяные миски, как в войну, надо думать, тоже обжигали бы.
– Я тебя расстроил, девочка, – констатирует Всеволод Алексеевич. – Не бери в голову. Просто брюзжание старика. Вот уж не думал, что таким стану. Надеялся, раньше унесут. И лучше бы со сцены.
– Сейчас точно расстроите! Концерт останемся смотреть?
– Местной самодеятельности? Пожалей мой слух и свою нервную систему, я же начну комментировать. В особо язвительной форме!
– Отлично! Обожаю ваши язвительные комментарии.
– Да? Ну тогда остаёмся!
***
Сашка узнала конечно же быстрее, чем он, у неё Интернет всегда под рукой, рассылки в смартфоне приходят исправно. А ему позвонил кто-то из родственников композитора. Сашка услышала обрывки разговора.
– Да не может быть… Светлая память Николаю Павловичу… Столько песен… Нет, я не смогу, Оксаночка. Лерочка? Прости, милая. Нет, я сейчас не в Москве. И не буду. Но я передаю вам самые тёплые слова поддержки…
Сашка входит в комнату, которая служит им и гостиной, и библиотекой, и чем угодно. Мрачный донельзя Всеволод Алексеевич сидит у окна и что-то выстукивает пальцами о подоконник.
– Николай Добров умер. Мне только что позвонили. Композитор, написавший…
– Я знаю, Всеволод Алексеевич.
Написавший три десятка детских песен, на которых выросло и её поколение, и несколько предыдущих. И ещё много лирических взрослых песен, куда менее известных, но не менее гениальных. И о чём сейчас думает её сокровище, Сашка тоже знает. Поэтому садится в кресло напротив, оставив идею перегладить только что снятое с верёвки бельё. Успеется, сейчас есть задача поважнее.
– От воспаления лёгких, Саш. Вот ты мне скажи, как можно в двадцать первом веке от воспаления лёгких умереть? В Москве! Не последнему в стране человеку!
Сашка не знает, что сказать. Объяснять, что чудесному Николаю Павловичу было за девяносто, а в этом возрасте смертельно опасным может оказаться даже насморк, она совсем не хочет. Зачем Всеволоду Алексеевичу такие сведения? Он ведь на себя всё примерит. Уже примеряет. И почему у него в глазах звериная тоска, тоже понятно. Доброва жаль, но дело не в жалости. Страшно осознавать, что его поколение уходит. Уже проще пересчитать оставшихся, чем ушедших. И Сашке тоже страшно.
– Не всегда болезнь можно задавить антибиотиками, – начинает Сашка пространно. – Не каждый организм к ним восприимчив. Антибиотики стали считать панацеей, население думает, что надо всобачить дозу посильнее, и дело в шляпе. Ещё и сами лечатся, сами себе назначают препараты, сами пьют. Потом бросают, у организма вырабатывается иммунитет. В следующий раз требуется большая доза, чтобы подействовало. Мы имеем все шансы через несколько лет получить поколение, на которое вообще никакие антибиотики воздействовать не будут.
Сашка старается увести разговор подальше от композитора, рассказать о медицине будущего, но замечает, что Всеволод Алексеевич её не слушает.
– Саша, – перебивает он. – Воспаление лёгких – это же не причина смерти? Это диагноз. А причина должна быть более конкретной. Он задохнулся, да?
Сашке хочется взвыть. Главный страх Всеволода Алексеевича. Проблема, решения которой у Сашки нет. Объяснять бесполезно. Она до сих пор не знает, сколько раз его приступы доходили до серьёзного удушья в той, прежней жизни. В этой, новой – ни разу. Сашка всегда успевала. Но и одного раза достаточно, чтобы в человеке поселился страх. А ещё Сашка думает, как меняется с возрастом характер. Как судорожно цепляются за жизнь старики, в молодости рисковавшие ею легко и охотно. Цепляются, когда в их распоряжении лишь истаскавшаяся оболочка, доставляющая массу проблем. И не ценят здоровое сильное тело и саму возможность жить, когда впереди столько интересного. Иногда Сашке кажется, что рядом со Всеволодом Алексеевичем она сама стареет в разы быстрее. Сначала взрослела раньше сверстников, глядя на него. Теперь стареет. Всё закономерно.
– Я не знаю, что с ним произошло, Всеволод Алексеевич. Подробностей не сообщают. Да и зачем? Пусть люди запомнят его песни, а не последний диагноз. Вы ведь много его песен спели?
– Немало. Саша, а что делают, если астматический статус не получается снять?
Опять двадцать пять. Она пытается с ним о творчестве, а он о болячках. Ещё и дождь как назло, сейчас вытащить бы его на улицу, отвлечь. Какой он всё-таки феноменальный эгоист. Ведь не об ушедшем товарище он сейчас думает. На себя всё перевёл и сидит, гоняет в голове старых добрых тараканов.
– Добавляют гормоны. Иногда адреналин вводят.
– А если и они не помогают, то прорезают в горле дырку и вставляют трубку? Этот… как его… дренаж? Это очень больно?
О господи! Иногда Сашке хочется отобрать у него «волшебную говорилку» или хотя бы отключить в ней Интернет. Это он у Алисы выяснил? Или какую-нибудь идиотскую передачу по телевизору посмотрел, где выжившая из ума бабушка, которой белый халат достался по недоразумению, пляшет в костюме матки, объясняя не менее идиотическим зрителям природу месячных?
– А если мне такую придётся ставить, то как? У меня же не заживёт из-за сахара…
Так, всё. Финиш. Сашка больше не может видеть этот расфокусированный, будто внутрь себя смотрящий взгляд. И то, как он перебирает пальцами по подоконнику. С ним уже несколько раз случалось подобное. Однажды после разговора с Зариной по телефону. Чёрт её знает, что она ему сказала, Сашка принципиально вышла во двор, чтобы даже случайно не подслушать. Но потом он дня два вот так внутрь себя смотрел, на вопросы отвечал невпопад, медитировал на окошко и молчал. Другой раз на его день рождения. Первый день рождения не на сцене, не в Москве. Когда никто не позвонил. Оба раза закончились плохо – жестокими приступами астмы и скачками сахара. И сегодня Сашка не хочет повторения этого сценария.
– Ну-ка вставайте. – Она решительно подходит к нему и, вопреки собственным принципам, берёт под локоть, понуждая встать. – Вставайте, вставайте. Идите переодевайтесь, куртку потеплее наденьте.
– Зачем ещё? – возмущается он. – Куда ты собралась? Дождь на улице.
– Ничего страшного, вы сами утверждали, что не сахарный. Пройдёмся до почты, мне извещение пришло, надо посылку получить.
– А я тебе зачем? Не хочу я никуда идти в такую погоду.
– Посылка тяжёлая, я не дотащу.
Запрещённый приём, да. Но он же у нас рыцарь?
– И к чему такая срочность? Завтра бы сходили, – ворчит он, но поднимается.
Сашка идёт за ним по пятам. Пока он роется в шкафу, сообщает нейтральным тоном:
– У меня к вам огромная просьба, Всеволод Алексеевич. Не смотреть и не читать никаких околомедицинских ужасов. Вы знаете, что такое синдром третьекурсника?
Мотает головой.
– Это когда на третьем курсе у студентов меда начинаются профильные предметы, и они разом обнаруживают у себя признаки всех болезней, которые изучают. К пятому курсу всё проходит. Когда вы смотрите или читаете всякую ересь, вы оказываетесь на месте третьекурсника. Зачем оно вам надо? Спрашивайте у меня.
– Я и спрашиваю! А ты злишься!
– Господи, да я не на вас злюсь! А что вы ту синюю толстовку отложили? Наденьте её, она чистая. И тёплая. С белой курткой будет идеально. Так вот, я не на вас злюсь. А на тех, кто поселил в вашей голове столько тараканов. Ну какие ещё трубки? С чего вдруг? Трахеостомия не имеет никакого отношения к астме. Проще говоря, если спазм в бронхах, нет никакого толка делать дырки в трахее. Шикарно смотритесь. И обувь непромокаемую. Вон те ботинки у вас самые крепкие, мне кажется. Всё, жених. Я пойду тоже переоденусь.