Юлия Волкодав – Фанаты. Другой ракурс счастья (страница 9)

На сцене гремит музыка, поэтому вопросы журналистов мне плоховато слышно. Кто-то, очевидно представитель талантливой молодёжи, радостно выпевает: «Просто человек! Просто человек! Просто человек, человек — говно!» Какой чудесный текст. Как органично я буду смотреться на сцене после сего пассажа. Хорошо, что у зрителей есть ещё сорок минут, чтобы перебить этот культурный контекст. Чтобы я ещё раз согласился на подобную авантюру…

Но музыка вскоре замолкает. Мы с Сашей идём в гримёрку, я переодеваюсь, Саша подаёт вещи, ворчит, чтобы я накинул куртку или хотя бы плед, предусмотрительно лежащий в гримёрке.

— А почему так тихо? Уже наш выход? — начинаю беспокоиться я.

— Нет, нас пригласят. Ну хотите, пойдём у сцены постоим.

— Ещё не хватало. Старлетка я, что ли, у сцены стоять, выхода ждать. Ты выясни, почему такая тишина.

Саша снова странно на меня смотрит и уходит. Возвращается через пять минут.

— У них тут три сцены, Всеволод Алексеевич. Наша главная, но есть ещё две маленькие. И выступления идут в шахматном порядке, чтобы народ везде успевал. То есть все сейчас отсюда переместились к маленькой сцене какую-то там припевочку слушать.

— Прекрасно… То есть не факт, что они потом назад вернутся послушать дедушку… Буду петь перед пустым залом как идиот. Старый идиот… Я Рената прибью. Чтобы я ещё раз согласился на подобные авантюры…

Поняв, что сейчас начну срывать раздражение на Саше, выхожу из гримёрки. Оглядываюсь в поисках туалета. Обычно на открытых площадках ставят синие пластмассовые будочки для артистов. Не верх комфорта, но лучше, чем заходить за дерево. Особенно когда тебя каждая собака узнаёт в лицо.

Возле туалета стайка ярко размалёванных девчонок. Какой-то коллектив. Стоят, хихикают, что-то обсуждают. Осторожно протискиваюсь мимо них и отчётливо слышу:

— А тут, говорят, сегодня Туманов выступает! Я хочу с ним сфоткаться! Марин, сфоткаешь меня с Тумановым? Это пушка будет! Да, да? Ещё бы знать, как он выглядит. Девки, загуглите кто-нибудь!

И дружно смеются.

— Вы позволите, барышни? — интересуюсь я.

Барышни расступаются, не обращая на меня внимания. Они заняты, они гуглят в Интернете, как выглядит артист Туманов. Примерно как мамонт эпохи палеолита. Я бы искал где-то в том разделе.

Когда я выхожу из туалета, девчонок уже нет. Бог миловал. Селфи на фоне синей кабинки смотрелось бы великолепно. Когда возвращаюсь в гримёрку, Саша уже стоит с микрофоном, который отдаёт мне:

— Пора, Всеволод Алексеевич. Сейчас будут объявлять.

Мы идём к сцене. Ненавижу лестницы открытых сцен. Подниматься по ним ещё полбеды, хуже спускаться, когда ты ослеплён прожекторами. Но с одной стороны перила, а с другой — Саша, держащая меня за локоть.

— Удачи, Всеволод Алексеевич.

Она отдаёт мне микрофон. Я делаю шаг на сцену и сразу забываю обо всём, что было до неё. Следующие сорок минут не будет существовать ни больного колена, ни старческого раздражения на всё вокруг, ни волнений. Останутся только музыка и зрители, которых снова, как и пятьдесят лет назад, надо покорить.

***

После концерта традиционно нет сил ни на что. Дойти до гримёрки, быстро переодеться и уехать в гостиницу, пока к тебе не началось паломничество каких-нибудь юных почитателей таланта и желающих разжиться автографом для бабушки. Почему-то они все идут к артисту после выступления, а не до, когда у него есть пара свободных минут и хоть немного лишней энергии. Очевидно, они во время выступления проникаются твоим бессмертным творчеством, превращаются в поклонников и жаждут твоей закорючки на первой попавшейся бумажке. Это могло бы льстить, но, честно сказать, раздражает. Возраст уже не тот, чтобы внимание льстило.

Быстро переодеться не получается. Только дойдя до палатки и опустившись на стул, я понимаю, что адски болит колено, ноет спина и как-то нехорошо штормит.

— Саша, сделай чайку, пожалуйста. И, наверное, сладкого.

К счастью, Саше не надо объяснять. То, что после концерта начнёт падать сахар, она знает как врач. А то, что я в такие моменты хочу помолчать, она знает как фанат. Тот редкий случай, когда я даже благодарен судьбе за её фанатское прошлое. Даже Зарина Аркадьевна, видя изнутри нашу кухню, порой пыталась вытянуть меня на общение. Её можно понять, муж и так появлялся дома нечасто, а если с ним нельзя даже поговорить в те редкие часы, когда он всё же плюхнулся на диван, то проще завести собаку.

— Уже включила чайник. Две минуты, и будет готово. Переоденемся пока?

Саша уже протягивает мне толстовку, в которой я приехал.

— Потом. Сил нет.

Бог с ней, с толстовкой, её можно сидя переодеть. А чтобы переодеть брюки, придётся встать.

— Вы мокрый, сейчас просквозит. Хотя бы плед накиньте. — Саша делает чай, подаёт мне пластиковый стаканчик, заботливо засунутый в ещё один, чтобы я не обжёгся, пододвигает тарелку с бутербродами: — Перекусите. Чая вам не хватит, даже сладкого, чтобы углеводный баланс восстановить.

Есть я не хочу, меня тошнит. Но Саша права, надо что-нибудь пожевать, иначе легче не станет, станет только хуже.

— Вас прекрасно принимали, Всеволод Алексеевич. Я спускалась в толпу, ходила среди зрителей. Там и пели, и плясали. Мне кажется, ваше выступление было самым ярким за сегодняшний день. По крайней мере, если верить разговорам, которые я слышала.

Я киваю, жуя бутерброд с сыром. Я прекрасно чувствую отдачу зала — и уже через три песни понял, что концерт удастся. Проблема в том, что раньше, если выступление проходило отлично, я мог зарядиться энергией на несколько дней вперёд. И ощущал себя старой половой тряпкой, если зал оставался равнодушным. Это случалось редко, но иногда случалось. Теперь же я чувствую себя старой половой тряпкой вне зависимости от успеха у зрителей. И подзарядиться от зрителей уже не получается. Логично, очень старые аккумуляторы не берут и не держат заряд. Законы физики.

После чая и бутерброда становится немного легче, хотя колено всё равно болит. Надо бы сказать Саше, у неё наверняка есть с собой обезболивающее. Но лучше дотерпеть до гостиницы, может быть, если я приму горизонтальное положение, всё само пройдёт. Мне не хочется лишний раз показывать, как тяжело даются выступления. Саша и так не в восторге от нашей концертной деятельности, хотя и понимает, что без неё станет только хуже.

По крайней мере, теперь я чувствую в себе силы встать и переодеть штаны. Раньше никогда бы не позволил себе сидеть в концертном наряде, а тем более в концертном наряде жрать. Но теперь планочка требований к самому себе неуклонно снижается.

— Сашенька, подай, пожалуйста, джинсы и послужи опорой. — Я стараюсь за шуткой скрыть неловкость. — А то тут подержаться не за что.

Саша с готовностью идёт за штанами, подаёт мне руку. Я только успеваю расстегнуть ремень, как в палатку просовывается голова какого-то парня.

— Всеволод Алексеевич! Можно к вам? Я буквально секунду вашего времени отниму. Меня Игорь зовут.

Игорь уже втискивается в палатку целиком, хотя я не приглашал его войти. Очевидно, вопрос он задал для проформы.

— Всеволод Алексеевич, я давний поклонник вашего творчества. Буквально вырос на ваших песнях.

Господи, опять… Как мне это всё надоело, кто бы знал. Штаны приходится застегнуть назад. Я смотрю на Сашу. Она уже открыла рот, чтобы высказать всё, что думает о незваном госте, но на словах про поклонника осеклась и теперь изучающе рассматривает Игоря. Как он сюда попал, интересно? Там же охрана на входе должна стоять.

— Селфи? — обречённо спрашиваю я.

— Это было бы прекрасно, но вообще-то я хотел показать вам свои песни. Я певец и композитор, я всегда мечтал, чтобы вы спели мою песню.

— Мог бы и со мной поздороваться, — вдруг произносит Саша. — Не признал или от присутствия живой легенды правила этикета отвалились?

Я хмыкаю. Люблю, когда Саша язвит и ведёт себя уверенно, а не прячется за моей спиной. К счастью, таких эпизодов становится всё больше.

— А… Ой… Саша?

— Вы знакомы? — интересуюсь я и опускаюсь назад на стул.

Разговор затягивается, штаны так и не переодеты, а стоять ещё полчаса мне совсем не хочется.

— Так или иначе я знакома со всеми вашими поклонниками. А уж тем более с теми, кто не вчера в фандоме появился.

— Здравствуй, Саша, — послушно исправляется Игорь. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Почему? Неожиданно было бы встретить меня в гримёрке Рубинского. Лет десять назад. Ну или у какой-нибудь Воли.

Судя по тому, как Саша язвит, она этого Игоря не слишком-то любит. Впрочем, кого Сашенька любит, кроме меня и Зарины Аркадьевны…

— Так вот, Всеволод Алексеевич, я хотел бы показать вам свои песни, — повторяет Игорь.

— Здесь? — уточняю я. — Без инструмента?

— У меня есть записи в телефоне. В моём исполнении. Я немного пою. Давайте я вам включу.

— Ну давайте, — покорно соглашаюсь я.

На улице орёт музыка, следующий исполнитель уже вышел на сцену. Слушать что-либо на телефонах я не очень люблю — у дешёвых аппаратов очень плохая полифония. Но это самый быстрый способ отвязаться от Игоря.

Первая песня мне не нравится. Вторую я мог бы спеть лет двадцать назад. Третья подошла бы Рубинскому, будь он жив. Игорь сочиняет неплохую музыку, и тексты у него сносные. Но проблема в том, что всё это — невероятно махровое ретро. Все три песни в стилистике восьмидесятых годов советской эстрады. Молодой певец Всеволод Туманов такое мог бы петь, и пел с удовольствием. А вот ветерану сцены Всеволоду Алексеевичу нет никакого интереса петь подобное. Потому что подобного у него в репертуаре вагон и тележка. Я беру новые песни, если могу через них рассказать зрителю что-то новое о себе. А эти юные дарования упорно тянут меня назад, в давно прошедшие годы.