Юлия Волкодав – Фанаты. Другой ракурс счастья (страница 4)

Словом, подаренный альбом меня ни капли не заинтересовал, я сунул его на полочку и даже отправил бы в мусорку, но Саша не дала. И теперь мне любопытно, что за фотографию она рассматривает. Мне приходится встать и подойти, по выражению Сашиного лица я понимаю, что на вопрос она отвечать не захочет, просто сунет снимок в альбом и продолжит уборку. А теперь, когда я стою у неё за спиной, уже и спрашивать не надо.

— А, свадебная, — хмыкаю я. — Сашенька, ну уже ревновать несколько поздно.

— Да ну вас, — фыркает Саша. — Я давно спросить хотела. А чего у вас вид такой пришибленный на этом снимке? Да и Зарина Аркадьевна не блещет оптимизмом. Вам обоим туфли жмут, что ли?

— Зарина Аркадьевна считает, во сколько обойдётся банкет, — ухмыляюсь я. — А я прощаюсь с холостяцкой жизнью и обдумываю пути отступления.

— Серьёзно? А зачем тогда всё затевали? Вроде ж не по залёту, как часто бывает.

— Ну, Сашенька, в то время беременность была не единственным поводом для свадьбы. Родители Зарины не приветствовали отношения без брака, мягко говоря. А на меня уже давили в Росконцерте. Советский артист должен был быть женат. Потому что неженатого артиста на гастролях ничего не сдерживает, начинается разврат. Так считали наши руководители.

Саша хмурится. Кажется, ответ её не слишком-то удовлетворил.

— Прекрати, — вздыхаю я. — Ты же знаешь, я любил Зарину. Просто мужчины не так трепетно относятся к свадьбе, как девушки. Для них это окончание свободной жизни, а не какое-то неземное счастье, маячащее впереди.

— Тем более если счастье уже случилось до свадьбы, — хихикает несносное язвительное создание.

У неё странное отношение к Зарине. Конечно, она ревнует, не может не ревновать. Не к сегодняшней Зарине, а к той жизни, которую мы с моей женой прожили. Она до сих пор не понимает, как мы пришли к тем отношениям, которые были у нас с ней в последние годы совместной жизни. Но не дай бог высказаться при Саше в негативном ключе о моей супруге. Она приравняет это к выпаду в мой адрес. Мне, кстати, тоже нельзя плохо говорить о Зарине. В случае конфликтной ситуации Саша чаще всего встанет на сторону моей жены. Я до сих пор не понимаю, это в целом женская солидарность или совпадение двух стервозных характеров. А ещё для Саши очень важно знать, что мы друг друга любили. Что она, Саша, не обманывалась долгие годы, любуясь нашими совместными фотографиями и передачами, где мы вместе. Хотя Саше, как никому другому, известно, с кем я встречался в те же годы, к кому ездил «на гастроли» и кого возил с собой. Как это всё укладывается у неё в голове, я даже не хочу представлять.

— Она звонила, кстати, — вспоминает Саша, убирая фотографию в альбом. — Пока вы с инжиром возились. Говорит, в Москве дубарь, восемнадцать градусов. И дождь льёт третий день подряд. Нам бы сейчас так, да?

Я рассеянно киваю. Они теперь перезваниваются, переписываются, ходят друг к другу в гости, когда мы в Москве. Иногда могут поехать погулять без меня. Когда я говорил, что Саше нужны друзья, я точно имел в виду не свою супругу. С другой стороны, друзья — это люди, с которыми у тебя много общего. Если весь Сашин мир — это я, с кем ещё у неё так много общего, как не с моей женой?

— Включи сплит-систему, — прошу я. — Совершенно нечем дышать.

Саша хмурится, но просьбу исполняет. Я вздыхаю и возвращаюсь на свой диван искать, что интересного показывает сегодня телевидение. Последнюю фразу о том, что стоило бы согласиться на съёмки в новом сезоне «Голоса» и провести август в Москве, я не озвучиваю. Потому что сам не уверен, что было бы лучше: душный павильон «Мосфильма» и изнурительные дубли или адская жара и лютая тоска от ничегонеделанья в Прибрежном.

***

Приступ астмы, маячивший где-то ещё с ночи, всё-таки догоняет меня под вечер. Дыхание перехватывает резко в тот момент, когда я нагибаюсь за упавшими очками. Воздух заканчивается мгновенно, как будто кто-то перекрыл кран. Я начинаю кашлять, заранее зная, что это бесполезно. Откашлять астму не получится, да и руками скрести по горлу и груди бессмысленно. Но руки всё равно скребут, а ноги сами подгибаются. Хорошо, что здесь мягкий ковёр. Народный артист Всеволод Туманов в коленно-локтевой позиции на ковре, пытающийся выкашлять собственные бронхи. Хорошо, что здесь нет журналистов с НТВ.

Саша появляется в ту же секунду со шприцем и спиртовой салфеткой. У неё всегда лежат уже заряженные шприцы по всем комнатам. Но так, чтобы не попадались на глаза. В тех ящиках, в которые я не полезу. Как будто я не знаю. И таблетки у неё по всем карманам, но сейчас таблетки уже поздно глотать. Их надо было пить утром, когда появились первые признаки надвигающегося удушья. Сейчас поможет или гормональный ингалятор, или укол.

Мне стоит усилий протянуть Саше руку, с остальным она справляется сама. Быстро, чётко, точно зная расположение вен, попадая легко и практически безболезненно с первого раза. Зарина, когда я объяснялся с ней, собирая вещи, в порыве присущего ей цинизма заметила, что нанять медсестру было бы проще, чем переехать в Прибрежный, бросив привычную жизнь. Но даже если отринуть всё остальное, ещё ни одна встретившаяся мне медсестра не колола так виртуозно, как Саша.

— Я ведь спрашивала, — с тихим укором говорит Саша, протирая пострадавшую руку салфеткой. — С утра же всё понятно было.

— Что… тебе было… понятно? — огрызаюсь я. — Духота… На улице… парилка.

Самое сложное, когда тебе плохо — не срываться на том, кто рядом. А рядом всегда Саша. И сорваться на неё, считающую тебя персональным богом, последнее дело.

— Сейчас сладкой водички принесу.

Она не обижается, мне она простит что угодно. Вздумай я, например, распустить руки, чего никогда даже представить себе не мог, но тем не менее, она и это стерпит. Не из покорности русской женщины, вот чего в Сашке ни грамма, так это покорности. И любой другой человек, любого пола, получит от неё отпор даже за косой взгляд. А мне в её картине мира можно всё. Именно поэтому я контролирую себя с ней в два раза сильнее. Зарина уже интересовалась, что случилось со мной на старости лет и не подрастерял ли я характер вместе с потенцией. Пускаться в объяснения я не стал, а потом она и сама всё поняла.

— Да подожди… Сейчас отпустит… Пойдём чай пить.

После приступа всегда падает сахар. Тело покрывается противным холодным потом, начинают мелко дрожать руки, голова плохо соображает. Саша прекрасно знает все симптомы, можно не объяснять. Но мне хочется всё же попить чаю с чем-то сладким, сидя как человек за столом, а не на корячках в гостиной. Встать бы ещё теперь… Колено плохо слушается, интервалы между его обслуживанием всё короче. Рано или поздно придётся менять сустав, и Саша это знает. Она уже обсуждала варианты с кем-то из своих бывших наставников, я случайно подслушал телефонный разговор. И я боюсь даже думать об этом. Полгода реабилитации в лучшем случае, учитывая мой диабет — намного больше. Не факт, что я смогу обходиться без трости. А сколько придётся пережить девчонке? В конце концов, если я не проснусь после наркоза, я просто отмучаюсь. А что будет с ней?

Вопрос, что будет с ней, один из основных, отравляющих мне существование. Когда Зарина Аркадьевна интересуется, не мучают ли меня по ночам кошмары и не боюсь ли я чертей, которые будут меня жарить в аду за Сашу, я честно отвечаю, что нет. Я не совращал ребёнка, я дал взрослой женщине то, о чём она мечтала, какой бы странной эта мечта ни была. Всё, что между нами происходит, происходит по обоюдному согласию двух, я надеюсь, ещё вменяемых людей, пусть и с огромной разницей в возрасте. А вот чего я по-настоящему боюсь, так это того, что потом, после меня, Саша не справится. Не захочет справляться. Я пытаюсь ей внушить мысль, что впереди у неё ещё длинная жизнь, которую нужно будет прожить счастливо, в том числе и ради меня, ради моего спокойствия. Потому что ради себя она точно ничего делать не станет. Я даже пытался её убедить, что ей придётся сберегать память об артисте, потому что больше некому. Музеи, творческие вечера, архивы, вся эта пафосная дрянь, покрытая пылью и нафталином. Которая мне на хрен не сдалась, но я же понимаю, что Саше понадобится дело. Ей требуется великая миссия, обязательно связанная со мной, и сохранение памяти как раз годится как отходной во всех смыслах вариант. Но разговор на эту тему пришёл к тому же результату, что и другие мои попытки, — к слезам. Она ещё и обижается, если я заговариваю о будущем. Считает, что я сдаюсь, что не хочу бороться. А я просто понимаю, что битву всё равно не выиграть ни одному ныне живущему. Вопрос только в продолжительности битвы.

Саша стоит, протягивает мне руку, чтобы помочь подняться. Наивная девочка, я тяжелее в два раза. Если я по-настоящему обопрусь на неё, то просто повалю на пол. Приходится как-то изворачиваться, опираясь на кресло, так удачно стоящее рядом. Иногда тошно от собственной немощности. Это только Саше старость кажется чем-то благородным. Старость унизительна. Нет ничего приятного в осознании себя стариком. Ужасно, когда смотришь в зеркало на проваленные щёки и опущенные веки, а помнишь симпатичного парня, на которого девчонки вешались пачками. И который мог этих девчонок пачками… А теперь в арсенале только руки. Хорошо хоть они ещё не отказывают и много чего умеют. И спасибо, что Саша многого не требует. Но уж я-то знаю, как должен выглядеть нормальный секс. А то, что происходит между нами, это акт милосердия. С обеих сторон.