Юлия Волкодав – Фанаты. Другой ракурс счастья (страница 3)

В этом году пришлось нанимать косильщика. Ещё два года назад я сам брался за триммер, а сейчас даже представить сложно такой трудовой подвиг в своём исполнении.

— Да по мелочи. Инжир надо спилить, он замучил уже. А то вымахает за год, потом не справимся. Я сама, вы не беспокойтесь. Я ж для этого дела пилу заказала, на аккумуляторе.

— Ещё не хватало! Деревья ты будешь спиливать! А коня тебе не купить? Избу не поджечь?

Саша хихикает, но соглашается доверить ответственное дело мне. Инжир дикий, растёт в здешних краях как сорняк, за пару лет вымахивает в огромное дерево. Вовремя не спилишь — потом замучаешься. Он ещё и культурные растения выдавливает. А плодоносит мелкими несъедобными плодами, которые осыпаются раньше, чем успевают созреть, и потом гниют в траве. Мало радости.

Да, сказал бы мне кто в Москве лет двадцать назад, когда мы с Зариной пытались вырастить на загородном участке хоть что-то, кроме банальных яблок и груш, какой-нибудь грецкий орех хотя бы, что я стану считать инжир сорняком, ни за что бы не поверил. Но в Прибрежном совершенно другая природа и совершенно другое к ней отношение у местных жителей. Здесь никто не пляшет с бубном возле каждого кустика, а надоевшее или не слишком полезное дерево, даже экзотическое, легко спиливают, чтобы посадить что-то новое.

— Давайте я вам на Ютубе инструкцию открою к пиле, — предлагает Саша, когда мы, закончив с завтраком, выходим в сад.

— Зачем? Что я, первый раз в жизни пилу вижу, что ли? Иди вон лучше яблоки собери. Уже половина попадала, тоже гнить начнут сейчас. Для чего, спрашивается, яблоню сажали.

— Так не мы сажали, — замечает Саша. — Они мелкие и червивые, просто так не поешь. Что с ними делать?

— Компотик свари.

Говорю, а в мозгу срабатывает сигнал тревоги. Каждый мужик, проживший долгую семейную жизнь, знает, как опасны подобные рекомендации. Если супруга замучена бытом или твоим долгим присутствием дома, вполне можно получить отповедь в стиле «Сам и свари! Может, тебе ещё омаров запечь?». По крайней мере, Зарина Аркадьевна легко могла ответить примерно так.

— Да можно и компотик, — соглашается Саша. — Только у нас яблок примерно на дождевую бочку компотика. Весь посёлок напоить можно. Ладно, идите пилите, а я что-нибудь придумаю.

Тут можно было бы подумать, что мне на старости лет досталось святое создание. В качестве компенсации за законную мегеру. Но нет, Сашенька, конечно, Зарине Аркадьевне в стервозности уступает, но только в силу возраста и недостатка опыта. Просто ко мне она относится совершенно иначе, чем ко всему остальному миру. Я могу попросить компотик, циркулярную пилу и луну с неба, и Саша пойдёт это всё добывать по списку, не сказав и слова поперёк. И меня всё ещё чертовски пугает её собачья преданность. Потому что собачья преданность предполагает огромную ответственность «хозяина». И будешь ты последней сволочью, если обидишь или бросишь того, кто тащит тебе тапки в зубах и луну с неба. И когда на тебя каждый день смотрят как на божество, приходится как-то соответствовать. Хотя бы пытаться.

С инжиром я справляюсь быстро. Спилить дерево легко, больше возни потом со спиленным стволом. Целиком его нам с Сашей не вытащить, да и куда? Запихать в мусорный контейнер дерево? Поэтому приходится разрезать на кусочки, которые потом пойдут на дрова для мангала. Пока всё распилил, пока сложил аккуратной горкой под навесом, сто потов сошло. И стоило свежую футболку надевать? Теперь опять переодеваться, но сначала в душ.

Зашёл в дом, заглянул на кухню. Саша колдовала над кастрюлей.

— Поставила вариться, Всеволод Алексеевич. Через часик будет готов.

— А там одни яблоки? Из одних яблок невкусно будет.

— Нет, ещё вишню добавила.

— Сухофруктов бы ещё, — советую я и опять чуть не прикусываю язык.

Зарина Аркадьевна мне бы тот компот на голову вылила. Чтоб меньше советов давал. А Саша задумывается:

— Сухофруктов нет, надо купить. Урюк есть, в вашей мисочке в гостиной. Вы не доели вчера. Тащите сюда.

Инициатива всегда наказуема. Тащу ей миску с урюком и орешками, которые грызу вечерами перед телевизором. Орешки мне возвращают назад, а урюк Саша ссыпает в кастрюлю.

Задумчиво смотрит на меня, на содержимое кастрюли. Пробует, качает головой:

— Вы правы, без сухофруктов вкуса нет. Просто сладкая вода какая-то. А тащите-ка ещё виноград. Его всё равно никто не ест.

Виноградом сосед поделился, у него огромный виноградник для домашнего виноделия. Пробовал нас вином угощать, но мы соврали, что не пьём ничего крепче кефира. Саша слишком брезглива для домашнего вина, а у меня от такого угощения сахар улетит в поднебесье. Хорошо, если не вместе со мной. Поэтому сосед носит виноград. Которым мне тоже лучше не увлекаться.

Я приношу Саше тарелку с тёмно-лиловыми кистями, и Саша, не задумываясь, отправляет их в кастрюлю.

— Все женщины у плиты чем-то похожи на ведьм, — комментирую я. — Вы не готовите, вы колдуете. Саша, это всего лишь компот. Не надо смотреть на него, как на врага революции.

— Я на всех смотрю, как на врагов революции. Кроме вас. А он пока не оправдывает моих ожиданий и затраченных усилий. Вы с инжиром справились?

— Да, мой генерал. Он пал в неравной борьбе. Могу я взять увольнительную и отправиться в душ?

— Идите, родина вас не забудет, — хмыкает Саша.

***

Наш обычный день наполнен какой-то детсадовской ерундой: компотами и запеканками, вознёй в саду и тихим часом после обеда, поиском интересных телепередач и обсуждением цен на малину или черешню. Но всё это только видимость, иллюзия, за которой мы прячемся от того, что не хочется лишний раз обсуждать. Но оно всё равно напоминает о себе очередным звонком из Москвы или выпавшей из альбома фотографией. И мы как-то враз становимся серьёзными и превращаемся в двух взрослых людей: пожилого артиста и его помощницу.

Как-то в одной из поездок я представил Сашу своим директором, она возмутилась. Мол, роль Рената должна остаться за Ренатом. В её сознании директор чётко ассоциируется именно с ним, хотя до Рената у меня было три или четыре администратора. Но их Саша не застала. Для неё директор — это злобный цербер, охраняющий покой господина артиста. То, что она с успехом выполняет ту же роль, Сашенька чаще всего не замечает. К счастью, с Ренатом они подружились. Мне удалось их подружить. Признаться, не такое это лёгкое занятие — социализировать Сашу. Она заранее негативно настроена к людям, и нужно потрудиться, чтобы завоевать её расположение. А мне приходится выступать гарантом, что человек её не обидит. Иногда мне кажется, она до сих пор боится, что Ренат вышвырнет её из кулис или вообще из концертного зала. Боюсь даже представить, что он натворил в прошлом на самом деле и что сверх того показалось Саше. Но теперь они вместе курят у служебных входов, вместе составляют программы особо важных концертов, вместе орут на организаторов, которые не предоставили мне достаточно мягкое кресло под задницу и сырную нарезку. Отличная пара.

Но вернёмся к фотографии. Она выпадает из альбома, когда Саша протирает на полке пыль. Неугомонное создание, она считает, что одна ускользнувшая от её тряпки пылинка способна вызвать у меня приступ астмы. И если мне тяжело дышится, она затевает уборку. Конкретно сегодня мне тяжело дышится от тридцатиградусной жары, помноженной на влажность и духоту. И если в ближайшие пару часов не начнётся дождь, приступа не избежать.

Фотография пикирует на пол, Сашка подбирает её, рассматривает с таким сложным выражением лица, что мне тоже становится интересно. Это мой альбом. Точнее, подаренный мне с моими же фотографиями. Пару месяцев назад снимали какую-то идиотскую передачу, для которой и делался альбом. Суть заключается в том, что герой программы сидит, листает страницы и предаётся воспоминаниям. Скука смертная, потому что приходится врать и изображать энтузиазм, рассказывая одни и те же байки в сто пятидесятый раз. Ну а что я должен рассказывать? Вот фотография с моим классом. Двадцать пять бритоголовых мальчиков в одинаковой форме и с одинаково испуганными взглядами. Что вы хотите услышать про школьные годы чудесные? Особенно с учётом, что я почти ничего не помню. Я могу повернуть историю в любую сторону. Могу рассказать, как стояли в очереди в школьной столовой за кусочком хлеба с маслом, и все зрительницы будут рыдать, жалея несчастного послевоенного ребёнка. Могу рассказать, как лазили по пожарным лестницам и бегали по крышам наперегонки, не боясь разбиться насмерть. И зрительницы будут качать головами, вздыхать и опять всё списывать на послевоенные годы, на слишком занятых восстановлением страны родителей. А могу рассказать, как два малолетних идиота, я и мой приятель, чьё имя я тоже уже забыл, решили проверить, действительно ли кошка всегда приземляется на четыре лапы, если скинуть её с третьего этажа. Надо ли продолжать эту историю?

И так с каждым снимком. За пятьдесят лет публичности я прекрасно изучил, как управлять эмоциями аудитории. И мне скучно. Я больше не хочу этого делать, я не хочу вызывать никакой реакции, мне неинтересно листать альбом с заезженными снимками из Интернета и рассказывать одно и то же. А рассказать что-то новое, что-то настоящее, ранее не озвученное, — значит кинуть кость журналистам и злым языкам в комментариях. И завтра получить три сотни скандальных статей, выдуманных из любой ерунды. Мне по большому счёту плевать, но зачем? И Саша расстроится. Она хоть и декларирует, что не интересуется прессой, всё равно следит за всем, что обо мне пишут и даже говорят. Боюсь представить, сколько прекрасных бабушек, счастливых жён и матерей ангелочков, оставивших недобрый комментарий по моему поводу в социальных сетях, потом мучились от поносов, ломали каблуки и оказывались облитыми грязью от проехавшей мимо машины — и недоумевали, кто ж их сглазил-то и за что.