Юлия Волкодав – Фанаты. Другой ракурс счастья (страница 2)

Я качаю головой:

— Не поедем, Сашенька. Я просто дал комментарий «Комсомолке». Мы не настолько близко дружили, а ездить в Москву на похороны слишком грустно. Ты докурила? Пойдём спать.

Я не успеваю подняться, как телефон пищит, привлекая внимание.

— Ну что ещё? Что-о-о?

— Что? — интересуется Саша, кидая окурок в специально прилаженную для этого банку. — «Комсомолка» просит вас записать коротенький видосик? Голосовухи им мало?

— Как ты догадалась? Только не «Комсомолка». Это уже с Первого канала. Они будут передачу памяти снимать. Бессовестные, хоть бы на часы посмотрели.

Саша закатывает глаза:

— Ничего не меняется десятилетиями. Но, может, и к лучшему. Как-то я разлюбила перемены. Скажите им, что завтра запишете, с утра.

— Да не буду я ничего записывать! Знаешь, какой ужас получается, если телефоном себя на видео снимать!

— Ужас получится, если вы сами себя снимете фронталкой. А если я вас сниму, красиво будет. Но утром, при дневном свете, причёсанного и побритого.

Я машинально провожу рукой по подбородку. Подбородок колется. Раньше я брился дважды в день, утром и перед вечерним концертом, чтобы щёки не отливали синевой под софитами. Как будто в другой жизни…

Саша стоит на крыльце, ждёт, пока я зайду, чтобы потушить свет под навесом. В доме пахнет облепиховым чаем, который она поставила завариваться, уходя курить, табаком, запах которого она не чувствует, и любовью, которая живёт под крышей этого странного, слишком скромного для артиста Туманова дома. Любовью тоже странной, крепко замешанной на страхе одиночества, причём с обеих сторон. Но тем не менее.

— Сашенька, а печеньки у нас остались? Лимонные?

Она уже шуршит пачкой на кухне. Я даже не сомневаюсь, что у неё запас этих печенек на месяц вперёд. И она принесёт мисочку в постель, поставит вместе с чашками прямо на простыню и даже не заикнётся о возможных крошках. Чем выгодно отличается от Зарины Аркадьевны.

***

Наши дни в Прибрежном похожи друг на друга, и мне до сих пор трудно привыкнуть к этой размеренной неспешности нашей жизни. С моего поступления на службу в Росконцерт и до самого приезда на Алтай я жил по жёсткому расписанию, постоянно куда-то спеша: с одной съёмки на другую, из аэропорта на вокзал, из Самары опаздывая в Сыктывкар. Да, Сыктывкар после нашей недавней поездки Сашенька будет долго вспоминать. Хотя, так разобраться, город как город. Это она пока запоминает поездки и концерты, а для меня они давно смешались в одну кучу под названием «работа». Тогда, выкраивая один-два дня между выступлениями, чтобы отоспаться, я мечтал жить как зарубежные коллеги. Петь два-три концерта в месяц, получать баснословные гонорары и всё остальное время развлекаться где-нибудь на вилле с красотками. Да, такие у нас, советских артистов, были представления о жизни западных певцов. И как-то забывалось, что, помимо нищенских гонораров, у нас есть жёны, которые наши мечты не одобрят. Но мы находили компромиссы, и пусть не на виллах, а в скромных гостиничных номерах какой-нибудь сочинской «Жемчужины» красотки всё же появлялись. Но мы продолжали пахать. И при Советах, и в перестройку, и в девяностые, и в нулевые. Пахали как черти, чтобы жить хотя бы прилично, чтобы купить какой-нибудь подержанный «мерседес», построить дачу, пошить концертный костюм. Потом «мерседес» был уже не подержанный, а новый, вместо дачи понадобился загородный дом, да и костюмы, сшитые на заказ, как-то подорожали. А график оставался всё тем же. Пара недель тишины в середине лета, чтобы вывезти наконец-то жён на море и побыть немного с ними, и новый виток гастрольного колеса.

И вот теперь в моём блокноте не пятьдесят записей в месяц, а в лучшем случае две. Можно было бы блокнот не вести, бумагу не переводить, два выступления я в состоянии запомнить. А всё остальное запоминает Саша: когда надо пить лекарства, сколько вчера был сахар, в каком месяце надо ехать промывать колено. Я бы предпочёл концерты.

— Доброе утро, Всеволод Алексеевич!

Саша заходит в комнату, чтобы закрыть окно, и замечает, что я проснулся. На ночь мы оставляем окна открытыми, а к девяти утра, когда становится жарко, закрываем, чтобы сохранить прохладу в доме, насколько это возможно, и без лишней необходимости не включать сплит-системы. Они легко провоцируют приступы, и я стараюсь держаться от них подальше. За что страдает от жары Саша? Вероятно, за свои сбывшиеся мечты.

— Хорошо спали?

Она продолжает мне «выкать» и называть по имени-отчеству. И, кажется, уже никогда не перестанет. Странная девочка. Сложная девочка. Моя девочка. Сказать ей, как я спал на самом деле? Как будто она не знает. Как будто я не знаю, что она просыпается каждый раз, стоит мне встать в туалет или просто потянуться за водой.

Сегодня я спал отвратительно. Сначала было душно, мне казалось, что приближается приступ астмы. Когда уже собрался разбудить Сашу и сообщить ей об этом, внезапно уснул. Проснулся около четырёх, всегда как по расписанию. Я могу отказаться от вечернего чая, полночи промучиться от жажды, но это ничего не изменит, в четыре утра всё равно придётся вставать. Так какой смысл над собой издеваться? Вернувшись, долго не мог заснуть, а когда уже начал задрёмывать, услышал тихий всхлип. И не удивился. Ничего нового. В моей теперешней жизни удручающе мало нового.

Саша часто плачет во сне. И совершенно не помнит об этом утром, если её не разбудить. Поначалу я будил, пытался успокоить. Шутил, что нет необходимости оплакивать меня раньше времени. Она соглашалась, вытирала слёзы, а потом, через пару ночей, всё повторялось сначала. Наконец я понял, что надо просто обнимать её, прижимать к себе и баюкать, как ребёнка. Тогда она успокаивается, а наутро ничего не помнит, считая произошедшее частью сна. А ещё лучше не давать повода её демонам. Вчера я повод дал своим дурацким комментарием на смерть Смирнитской. Саша поиронизировала над цитатой Сэлинджера, сделала вид, что всё в порядке, но её демонов не обмануть. Они только ищут повод появиться и напомнить о себе.

Так мы и живём. Я гоняю по ночам её демонов, она — моих. Хотя боимся мы, по сути, одного и того же — остаться в одиночестве и быть ненужными.

— Отлично спал, Сашенька. Что у нас сегодня на завтрак?

— А чего вам хочется?

Она присаживается на кровать, и по её взгляду я понимаю, что зря пытался соврать насчёт самочувствия. К счастью, у неё в глазах не жалость, нет. Жалости я бы не вынес. Сочувствие, озабоченность, тоска, но не жалость. Саша в принципе к жалости не предрасположена, особенно к людям. Слишком сильный характер, слишком недобрый характер.

И вопрос про то, чего мне хочется на завтрак, тоже неспроста. Обычно она заранее что-то готовит, и, когда я просыпаюсь, завтрак уже ждёт на столе. Исключение — такие утра, как сегодняшнее.

Я тянусь за телефоном:

— Проспал, да?

Половина десятого. Обычно я встаю в восемь.

— У нас есть творожная запеканка, но, если вам хочется чего-то другого, кухня принимает заказы.

— Запеканка вполне устроит. Только сюда не тащи, я встану.

— Конечно встанете, куда вы денетесь, — хмыкает Саша. — Тогда разогреваю и жду вас через пятнадцать минут. Побриться не забудьте. И берите свежую футболку, вчерашнюю я забрала в стирку.

— Нормальная ещё была футболка.

Я привычно ворчу, но уже встаю, иду к шкафу за футболкой. Саша молодец, она знает грань между необходимой заботой и раздражающей гиперопекой. Точно чувствует, когда нужно пнуть меня на кухню, а когда придётся нести завтрак в кровать и, отложив все свои планы, устраиваться рядом с книжкой или «волшебной говорилкой» и делать вид, что именно так и собиралась провести весь день. И, как бы ни хотелось поваляться подольше, сегодня я вполне в состоянии встать и изобразить хотя бы подобие того человека, которым она восхитилась однажды и на всю жизнь. Концертный костюм и бабочку не обещаю, но свежую футболку надеть могу.

Утром главное — пережить первый час. То есть встать с кровати, умыться, побриться и расходиться. Потом начинаешь чувствовать себя значительно лучше, руки держат, ноги ходят, и всё остальное тоже начинает тебе подчиняться. Но первый час — это катастрофа.

— Какие у нас планы на сегодня? — интересуюсь я, усаживаясь за стол.

Саша ставит передо мной чашку кофе и тарелку с творожной запеканкой, щедро политой сметаной.

— Ну, если вам кто-нибудь не позвонит и не выяснится, что прямо сейчас надо лететь во Владивосток и петь для славных тружеников чего-нибудь, то я планировала заняться садом, — хмыкает Саша.

Я качаю головой:

— Да кто в июне позвонит? На какие-то звонки и предложения можно надеяться не раньше сентября. Раньше лето заполнялось фестивалями, а теперь…

— А теперь из фестивалей остался один «Славянский базар», — продолжает Саша, кивая. — А мы с вами его не любим.

Вообще-то я хотел сказать, что теперь меня на молодёжные фестивали не зовут. А на «Славянском базаре» не любят меня, потому что однажды я провернул одну историю со своей протеже, которой срочно потребовалось лауреатство международного конкурса… Ну да неважно. Сашенька прекрасно осведомлена, но слегка меняет акценты, чтобы я был Д’Артаньяном, а все остальные… неприличное слово, которое я при Сашеньке не говорю.

— И что нужно сделать в саду? С травой же разобрались.