Юлия Волкодав – Фанаты. Другой ракурс счастья (страница 1)
Юлия Волкодав
Фанаты. Другой ракурс счастья
Пролог
Когда-то я думал, что в приморских городах не бывает комаров. Или их и правда раньше не было? Так или иначе, над ухом противно жужжало. А щиколотки пощипывало. Уже успели искусать, сволочи? Всего пять минут, как вышел во двор. Не надо было свет зажигать. А как без света читать?
Навес, под которым стоят два удобных плетёных кресла и диванчик, моё любимое место в доме. Технически уже не в доме, во дворе, ну да неважно. Стол с деревянной столешницей, достаточно высокий, чтобы не сгибаться над ним в три погибели, если пьёшь кофе на улице. Над столом навесной светильник — круглый закрытый плафон, чтобы внутрь не залетали насекомые, на длинной цепочке. Виталик вешал. Это было незабываемое действо. Сначала в коробке со светильником не оказалось крепления.
— Крючка-то нет! Надо идти в магазин, — сообщил Виталик с присущей ему жизнерадостностью. — Только магазин уже закрыт. До завтра не повесим.
— Повесим, — прошипела Саша, считавшая уже не дни до расставания с нашим электриком, а секунды. По её тону могло показаться, что повесить она собирается электрика, полагаю, что за причинное место. — Сейчас найду болт подлиннее, согнём, и будет крючок.
— Не удержит, — с сомнением покачал головой Виталик, но согласился попробовать. — Так, а лампочка к нему есть?
Саша тем временем уже сгибала болт. Я давно перестал удивляться её абсолютно не женским навыкам.
— Лампочку сейчас принесу.
— И стремянку захвати! — крикнул ей вслед Виталик.
Саша остановилась. Я хотел вмешаться, но вовремя сообразил, что она справится сама. Не со стремянкой, тут я даже не сомневался. С Виталиком. Саша медленно обернулась.
— Может быть, я тогда и дрель захвачу? Да и светильник уже повешу, чего мелочиться-то? — процедила она.
Виталик стоял и хлопал ресницами. На удивление бестолковый парень, хотя добрый и открытый. Полагаю, именно это Сашеньку больше всего раздражает.
— Иди сам лестницу тащи, она тяжёлая! — рявкнула Саша.
Прямой приказ дошёл до адресата, Виталик порысил за стремянкой, и спустя какой-то час светильник висел и сиял, гарантируя, что я не убьюсь в темноте, если решу выйти ночью подышать свежим воздухом. Выключатель Саша предусмотрительно заставила Виталика вывести к самому крыльцу.
Я иногда не знаю, где грань между её искренней заботой и не менее искренней тревожностью. В конце концов, я умею включать фонарик в телефоне, и не обязательно подсвечивать и подстраховывать каждый мой шаг. И, понимая, что ею руководят самые благие побуждения, я порой чувствую себя беспомощным. Впрочем… Кто тебе мешал самому повесить чёртов светильник? Мог бы ты вскарабкаться на стремянку, согнуть болт и соединить проводки? Теоретически — да. Практически — всё закончилось бы на этапе стремянки. Быстро и, скорее всего, печально. Ты, друг мой, по лестницам уличных сцен-то еле-еле поднимаешься. Крепко держась за перила и администраторов. А изображаешь из себя…
М-да… В голову опять полезли печальные мысли, которые совершенно точно не стоило озвучивать при Саше. И, вспомнив, зачем пришёл, я достал телефон. Девочка из «Комсомолки» позвонила ещё днём. Они редко звонят с интересными вопросами, ещё реже — с хорошими новостями. В этот раз новости были совсем плохими.
— Всеволод Алексеевич, вы знаете, что сегодня не стало Ольги Смирнитской?
Я не знал, но, увы, не удивился. Я уже давно перестал удивляться, только с грустью отмечал: ещё один, ещё одна из тех, с кем когда-то стоял на одной сцене. Я даже не удивляюсь, когда уходят те, кто моложе меня, что уж говорить о ровесниках. А с Ольгой мы были ровесниками, легко запомнить, если отмечаете юбилеи в один год и зовёте друг друга на концерты.
— Скажите о ней несколько слов для нашей газеты.
Ох, как у них всё быстро. По их мнению, ты за пару секунд должен не только осознать потерю, но и смириться с ней, справиться с эмоциями, а потом выдать на-гора интересный и яркий комментарий, характеризующий усопшего.
— Мне нужно подумать, — сказал я.
— Через сколько перезвонить? — напирала девушка.
— Я отправлю вам сообщение, когда соберусь с мыслями.
— Лучше голосовое, мы поставим запись на сайт и в социальные сети.
Я только вздохнул. Лучше голосовое, а ещё лучше — запишите видео, спойте, спляшите, сделайте за нас всю работу. Ольга Смирнитская подкинула инфоповод на пару статей, внезапно умерев. Всеволод Туманов наговорит вам ещё на пару, переживая её утрату. Работа девочки же заключается в том, чтобы раздобыть телефоны всех «нюсьмейкеров» и дозвониться до каждого. Исключая теперь уже Ольгу.
С выполнением просьбы я протянул до вечера. Во-первых, хотелось сформулировать что-то небанальное. Друзья и коллеги так часто уходят, что уже можно выучить один и тот же текст и только менять в нём имена. Но про Ольгу хотелось сказать что-то незатёртое. Она действительно была яркой актрисой. Не певицей, нет, певицей, да простит она меня, Оля была посредственной. Но актрисой талантливой. И два наших с ней спетых дуэта держались на моём вокале и её актёрском мастерстве.
Во-вторых, я не хотел этим заниматься при Саше. Я стараюсь держать её подальше от любых прощально-поминальных историй, потому что её они угнетают даже сильнее, чем меня. Я потихоньку смиряюсь с тем, что время истаивает. В конце концов, это естественно. Саша мириться не собирается. Она готова биться так, как будто всерьёз полагает, что битву можно выиграть. В число врагов записаны не только мои болезни и возраст, но и всё, что отмечает ход времени, и похороны друзей в начале этого списка.
И я не хочу её нервировать. Мне гораздо проще весь день игнорировать навязчивые напоминания журналистки, дождаться вечера, того часа, когда Саша начнёт убирать со стола и мыть посуду после ужина, выйти в сад и записать голосовое сообщение.
— Ольга была прекрасной актрисой, настоящим пассионарием, яркой звездой на эстрадном небосклоне, и мы будем вспоминать о ней. Как сказал Сэлинджер, настоящая любовь — это когда любишь человека, как Господь Бог, и мы будем любить Ольгу именно так.
Получилось немного пафосно, но ситуация пафос предполагает. Зато цитата ввернулась к месту, и люди, прочитав «Комсомолку», подумают, что Туманов ещё неплох, Сэлинджера цитирует.
— Так себе любовь получается, — раздаётся насмешливый голос.
Саша закончила с посудой быстрее, чем я ожидал. Садится на крыльцо, поддёрнув армейские брюки с огромными накладными карманами, достаёт сигареты и зажигалку. Не идёт ко мне под навес, чтобы не дымить в мою сторону. Дым всё равно до меня долетает, но я никогда об этом не говорю, потому что мне нравится запах табака. Потому что я сам сейчас с удовольствием бы затянулся, пусть даже её слабенькими сигаретами.
— Если по Сэлинджеру, — продолжает Саша. — Потому что Господь Бог людей не любит. Он посылает им потопы и пожары, войны и эпидемии, неизлечимые болезни и постоянные страдания. Это не любовь, это абьюз чистой воды.
— Ты пессимистка, Сашенька. Бог посылает нам любовь, счастье, возможность путешествовать и любоваться красотой нашей планеты. Верных друзей и радость творчества. Он исполняет наши желания, если хорошенько попросить.
— Я реалистка. А ваш Сэлинджер или безмозглый романтик, писавший ванильные сказки, или циничный лжец, знавший, что врёт, но успешно зарабатывавший на доверчивых читателях деньги. Кто там опять умер?
Ну да, кого я пытался обмануть? Она столько лет провела, наблюдая за мной, делая далекоидущие выводы по какой-нибудь ерунде: интонациям в интервью, походке на видеозаписи или взгляду на фотографии, — а потом отточила этот навык при близком общении, что её не проведёт даже весь мой актёрский талант.
— Оля Смирнитская. Мы с ней пели «Август, прощай» и… Как же её…
— «Вечер в Париже». Хорошая тётка была, — кивает Саша.
Я, признаться, удивлён. От Саши редко можно услышать добрые слова в адрес моих партнёрш по сцене. В этом они весьма похожи с Зариной Аркадьевной. Впрочем, не только в этом.
— Что? Я помню дуэт на вашем пятидесятилетии. Она так красиво с вами танцевала, таким сдержанно-интимным жестом к вам прикасалась. Сыграли любовь так сыграли, не перейдя грань пошлости. Достаточно, чтобы все зрительницы могли пофантазировать, что было бы дальше, но не показали это «дальше» в лоб. В общем, не Воля, которая к вам на коленки залезла…
— Ты когда-нибудь угомонишься с Волей? Случайный эпизод, я давно о нём забыл.
— Зато я помню. Так что теперь? Полетим на похороны?
Спокойно так спросила, как о планах на завтра. Никак не могу понять, эта алертность, появившаяся в ней, готовность в любой момент поехать со мной куда угодно, хоть на Крайний Север, вопреки собственным желаниям и привязанности к дому, — это привычка, выработанная жизнью рядом с артистом, ещё одно проявление преданности или тоже борьба? Саша старательно не пускает в мою, да и свою жизнь никакие ограничения, кроме жизненно необходимых, связанных с диабетом и астмой. Она готова костьми лечь, но организовать поездку в Москву на съёмки или в какую-нибудь тьмутаракань на концерт, если я об этом заикнусь. Хотя поначалу была против, была уверена, что поездки гробят моё бесценное здоровье. А потом поняла, что всё ровно наоборот. И, кажется, стала бояться, что рано или поздно поездки станут невозможными. Что однажды я сам скажу, что слишком стар и болен, чтобы покидать Прибрежный. Вот чего боится бесстрашная доктор Тамарина.