Юлия Васильева – Песнь городской русалки (страница 4)

— Да.

Она смотрела на меня долго. А потом привстала на цыпочки и поцеловала меня.

В дверь снова постучали. Настойчивее. Но мне было плевать.

Её губы были мягкими, прохладными и такими желанными, что у меня потемнело в глазах. Я целовал её так, словно это был первый и последний поцелуй в моей жизни. Забыв, где мы, забыв, что в дверь стучат с ужином, забыв, что за окном — миллионный город, а за спиной — разваливающаяся на куски семья. Осталась только она.

Алиссия ответила. Не сдержанно, не холодно, а с отчаянной жадностью, будто тоже ждала этого момента вечность. Её пальцы впились в мои плечи, потом скользнули вверх, в волосы, сжали их — больно, сладко, до мурашек.

— Карл... — выдохнула она мне в губы.

Это имя, произнесённое ею, прозвучало как молитва и как приговор.

Дверь перестала существовать. Стук затих где-то на периферии сознания. Ужин мог остыть, мог сгореть, мог провалиться к чертям — мне было плевать.

Я прижал её к себе, чувствуя сквозь тонкий шёлк блузки жар её тела. Мои губы оторвались от её губ и скользнули вниз — по подбородку, по шее, к тому самому месту за ухом, о котором я грезил трое суток.

Её кожа пахла невероятно — цветами, морем, пряностью. Я целовал эту кожу и чувствовал, как подкашиваются ноги. У меня, сорокалетнего мужика, прошедшего десятки переговоров и несколько кризисов, дрожали колени от одного её прикосновения.

Она выгнулась в моих руках, запрокинув голову. Белоснежные волосы рассыпались по плечам, выбившись из идеальной причёски. Одна прядь упала на лицо, и я убрал её дрожащими пальцами, чтобы видеть глаза Алиссии.

В них не было льда. Там полыхало пламя.

— Ещё, — прошептала она.

Её рука легла мне на грудь. Ладонь сквозь тонкую ткань рубашки отдавала женское тепло. Мои пальцы сами нашли пуговицы на её блузке. Я расстёгивал их и не верил, что это происходит на самом деле. Одна. Вторая. Третья. Шёлк распахнулся, открывая кружево — белое, невесомое, почти прозрачное. Грудь Алиссии вздымалась часто, и сквозь кружево я видел то, от чего готов был умереть.

Я коснулся груди сквозь ткань подушечками пальцев. Осторожно, как касаются величайшей драгоценности.

Алиссия выдохнула, и этого хватило.Я застонал, чувствуя, как тело реагирует быстрее, чем мозг успевает осознать происходящее. Это было смешно. Это было унизительно. И это было самым прекрасным, что случалось со мной за последние десять лет.Оргазм накрыл меня как цунами — внезапно, сокрушительно, не оставив ни шанса. Я замер, прижимая её к себе, чувствуя, как тело содрогается в конвульсиях, как у мальчишки, впервые познавшего женщину.

Я уткнулся лицом в её плечо и зажмурился, не в силах поднять глаз.

— Прости... — выдохнул я хрипло. — Я... чёрт, Алиссия, я...

Её рука замерла на моей груди. Потом медленно, очень медленно, она погладила меня по голове. Как ребёнка.

— Тише, — сказала она.

В её голосе не было насмешки. Не было тепла. Просто констатация факта.

Я поднял голову. Она смотрела на меня спокойно. Блузка распахнута, кружево на груди сбилось, дыхание ещё не восстановилось, но глаза уже были прежними — безразлично холодными.

Она мягко высвободилась из моих рук.

Повернулась спиной, застегнула пуговицы. Одну. Вторую. Третью. Спокойно, будто ничего не случилось. Будто не она минуту назад стонала от моих поцелуев.

Я стоял и смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда и нежности одновременно.

— Алиссия...

— Мне пора, — сказала она, не оборачиваясь.

Она подошла к журнальному столику, где лежал её клатч. Достала телефон. Набрала короткий номер.

— Добрый вечер. Президентский люкс, Алиссия Варнеде. Подайте машину к главному входу через пять минут.

Ровный, деловой тон. Тон женщины, которая привыкла решать вопросы быстро и без эмоций. Я шагнул к ней.

— Подожди... не уходи. Давай поговорим.

Она обернулась. Взяла со стула свой пиджак, накинула на плечи. Поправила волосы, заправила выбившуюся прядь за ухо. Идеальная. Недосягаемая.

— Ты ни в чём не виноват, Карл, — сказала она тихо. — Я не должна была.

— Что?

— Всё это. — Она обвела рукой номер, розы, меня. — Не должна была позволять подобное.

Я хотел остановить её.

Схватить за руку, прижать к себе, умолять остаться. Но ноги не слушались. В брюках было мокро и холодно, и я чувствовал себя последним идиотом.

— Я позвоню тебе, — выпалил я первое, что пришло в голову.

— Не надо, — ответила она.

— Почему?

Алиссия подошла ко мне. Встала на цыпочки и поцеловала в щёку. Легко, как целуют старых знакомых на светских раутах.

— Потому что я не та, кого можно удержать, Карл Ранутай. И ты это знаешь.

Она развернулась и пошла к двери. Каблуки стучали по паркету ровно, без запинки. Дверь открылась, чтобы закрыться навсегда.

Я остался один. В номере пахло её духами. На журнальном столике белели розы. В дверь уже не стучали. Я посмотрел вниз, на себя. Пиджак на спинке стула. Рубашка навыпуск. Брюки... чёрт.

Мне нужно в душ. Смыть с себя этот стыд. Эту нежность и эту боль.

Я подошёл к окну. Внизу горела Москва, переливалась огнями, жила своей жизнью. Где-то там, у главного входа, уже стояла машина, которая увезёт её в ночь.

Я не знал, увижу ли её завтра, но знал точно: этой ночью я снова не усну.

Я не поехал домой. Не потому, что не мог смотреть жене в глаза. Не потому, что боялся вопросов. А потому, что вдруг понял: мне всё равно. Абсолютно всё равно, что она подумает, где я, с кем и почему не ночевал дома.

Я просто сидел в номере, в трусах, с бокалом шампанского, которое принёс официант вместе с остывшим ужином. Икра, осётр, другие изыски — я не чувствовал вкуса. Смотрел в окно на огни Москвы и пытался вспомнить, когда в последний раз разговаривал с женой.

Не перебрасывался дежурными фразами «как прошёл день» и «что у детей в школе». А именно разговаривал: смотрел в глаза и слушал.

Год назад? Два? Десять?

Мы жили параллельными курсами. Она занималась домом, детьми, своими подругами и йогой по утрам. Я занимался работой, переговорами, сделками. Мы встречались за ужином, который готовила приходящая домработница, обсуждали планы на выходные и расходились по разным спальням.

Секс? Раз в месяц, по графику, скорее для поддержания тонуса, чем от желания. Она давно перестала волновать меня. Я давно перестал волновать её. Мы были двумя бизнес-партнёрами, которые однажды заключили сделку под названием «брак» и теперь исправно выполняли условия контракта.

Алиссия разбудила меня. Одним взглядом, одним прикосновением, одним поцелуем. Заставила почувствовать себя живым. И пусть вечер закончился унизительно, пусть я кончил как мальчишка, даже не успев раздеть её — чёрт возьми, это было настоящим чувством, а не тупым автоматизмом.

Я принял душ. Долго стоял под горячей водой, пытаясь смыть с себя липкое чувство стыда. Не помогло. Тогда я лёг на кровать, уставился в потолок и пролежал так до утра.

Мысли крутились по кругу. Её глаза. Её шея. Её голос: «Не надо». Что значит «не надо»? Не надо звонить? Не надо искать? Не надо надеяться? К утру я принял решение.

Я не знал, кто она. Не знал, откуда взялась. Не знал, что прячется за её безупречностью. Но знал одно: я не могу просто так отпустить её. Не после того, как она сказала «давно не чувствовала себя живой». Не после того, как её рука дрожала на моей щеке.

Я оделся, спустился вниз и вышел из отеля.

Москва просыпалась, пахло бензином и свежей выпечкой из маленькой булочной на углу. Я сел в машину и поехал в ювелирный салон, где меня хорошо знали. Где я покупал жене подарки на годовщины — тоже по графику, тоже на автомате. Восьмое марта — цветы и сертификат в спа. День рождения — серьги или кольцо. Пятнадцать лет брака — бриллиантовое колье, которое она надела раз и больше не доставала.

— Карл Ранутай! — встретил меня управляющий, немолодой мужчина с идеальным пробором и вечной полуулыбкой. — Редкий гость. Что ищете сегодня?

— Жемчуг, — сказал я и чуть подумав уточнил — С бриллиантами. Мне нужны самые роскошные серьги.

Он понимающе кивнул и через минуту разложил передо мной на чёрном бархате три пары. Первые — классика, жемчужные капли в обрамлении мелких бриллиантов. Вторые — крупнее, почти с лесной орех, с россыпью камней по дужке. Третьи...

Я смотрел на третьи и не мог отвести взгляд. Крупный, идеально круглый жемчуг молочного оттенка. Ниже — бриллиант чистейшей воды, грушевидной огранки, тяжёлый, холодный, безупречный. Они висели в воздухе, переливаясь в утреннем свете, и казались мне воплощением её — нежной, ледяной и безумно дорогой.

— Эти, — сказал я.

Управляющий одобрительно приподнял бровь.