Юлия Васильева – Песнь городской русалки (страница 2)

Алиссия чуть склонила голову набок, и тонкая бретелька платья скользнула на миллиметр по её плечу. У меня пересохло в горле.

— Потому что танец — это обещание, — тихо ответила она. — А я не даю обещаний, которые не собираюсь сдерживать.

— А если обещания не нужны? — Я подался вперёд, чувствуя, как пульс стучит в висках. — Если это просто движение под музыку? Просто чтобы быть ближе?

— Вы умеете врать, Карл, — она улыбнулась впервые за вечер. — Вы же сами не верите в «просто движение». Вы хотите близости, хотите прикоснуться. Вы хотите узнать, пахнут ли мои волосы так же, как вы себе представили, когда смотрели на меня из своего угла.

Я замер. Она знала и видела всё. И не просто видела — она читала меня, как открытую книгу, которую даже не надо перелистывать.

— Пахнут, — выдохнул я.

Это было безумие. Так не говорят с женщинами на официальных приёмах. Тем более — со своими подчинёнными. Тем более — когда ты женат. Но слова вырвались сами, повинуясь какому-то древнему инстинкту, который не знает ни правил, ни приличий.

Алиссия смотрела на меня долго. Так, что я перестал слышать музыку, перестал замечать толпу вокруг. Остались только мы и этот маленький столик, накрытый белоснежной скатертью.

— Знаете, Карл, — произнесла она наконец почти шёпотом, — вы первый за два года, кто подошёл ко мне не с вопросом о работе и не с просьбой. Не с жалобой. Вы просто пришли, взяли стул и сели.

— И?

— И признаться, я не знаю, что с вами делать.

Это признание прозвучало как пощёчина. Резкая, но мгновение спустя пускающая жар по всему телу. Алиссия Варнеде, ледяная королева, спасшая компанию от краха, женщина, которая никогда не теряла самообладания, сказала, что чего-то не знает.

Я не выдержал. Моя рука легла на стол рядом с её бокалом. Совсем близко.

Если бы она захотела, могла бы накрыть мои пальцы своими.

— Не надо со мной ничего делать, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает что-то тёмное, отчаянное, опасное. — Просто позволь мне сидеть здесь, смотреть на тебя. Дышать с тобой одним воздухом. Этого достаточно.

— Достаточно для чего? — Её голос дрогнул совсем чуть-чуть. Но я услышал.

— Достаточно, чтобы я не сошёл с ума прямо сейчас.

Она молчала. Эмиль Гранж взял последний аккорд. В зале захлопали. Кто-то за соседним столом громко засмеялся. Официант пронёс поднос с шампанским. Жизнь вокруг продолжалась, но для меня время остановилось.

Алиссия медленно, очень медленно, подняла руку и дотронулась кончиками пальцев до моей руки. Едва касаясь. Тепло её кожи обожгло меня сильнее, чем любой алкоголь.

— Ты даже не представляешь, Карл, — прошептала она, и впервые в её глазах исчез лёд, — на что именно ты только что подписался.

Она убрала руку. Взяла бокал и сделала глоток.

А я сидел и понимал: всё. Обратного пути нет.Я только что шагнул в пропасть, и мне было плевать, разобьюсь ли я насмерть.

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут.

Я не спал, не ел и не мог думать ни о чём, кроме неё. После того разговора я потерял её. Чёртов Сэм со своим срочным звонком, чёртова речь перед партнёрами, которую я тараторил как робот, глядя на пустой столик у окна. Когда я закончил и раздались положенные аплодисменты, я вежливо улыбнулся нужным людям, но её уже не было. Ушла. Растворилась в ночи, как видение или скорее насмешка.

Вернувшись домой, я просидел до утра в кабинете, глядя в одну точку. Жена сначала стучала, потом перестала. Привыкла. В последнее время я часто сидел там допоздна. Но раньше меня занимала работа, а теперь — она.

Я прокручивал в голове каждое её слово. «Ты даже не представляешь, на что подписался». Что это значило? Предупреждение? Приглашение? Игра?На третий день я понял: если я не увижу её, я сломаюсь. Утром, вместо того чтобы ехать на совещание в министерство, я заехал в цветочный.

Не в обычный ларёк у метро, а в тот самый, в «Гранд-отеле», где цветы привозят самолётом из Голландии и Эквадора. Где одна орхидея стоит как ужин в ресторане.— Какие вам нужны? — спросила флористка, глядя на меня с отточенной улыбкой. Она таких видела сотни — потерянных мужчин с дорогими часами и глазами безумца.— Мне нужны белые розы, — сказал я. — Самые длинные, самые свежие, как первый снег.

Она принесла охапку в сто один стебель. Божественно белые, с едва заметным кремовым оттенком у сердцевины, на длинных, стройных ножках. Они пахли так, как пахнет утро в раю.

— Напишите открытку? — спросила флористка.— Нет, не нужно.

Что я мог написать? «Я схожу с ума»? «Ты мне снишься»? Она и так всё знала.

Я вышел из магазина, сел в машину и поехал в офис. Наш офис в центре, стеклянная башня, где я провёл десять лет жизни. Сегодня она впервые казалась мне не рабочим местом, а замком принцессы.

Припарковавшись на подземном этаже, я взял цветы и пошёл к лифту.

В зеркальных дверях отражался мужчина в идеально сидящем костюме от Brioni, с безупречным галстуком и свежим загаром после уик-энда в Куршевеле. Но глаза у этого мужчины были как у волка, попавшего в капкан.

Первый этаж. Зона ресепшен. Девушки за стойкой, увидев меня, синхронно открыли рты. Я прошёл мимо, даже не кивнув.

Лифт. Когда я поднимался на двадцать пятый этаж, где размещался отдел стратегического развития, я видел весь офис как на ладони. Люди за компьютерами, переговорки, кофе-поинты. И все они видели меня. Мужчину с огромным букетом белых роз, плывущего в лифте, как призрак собственной страсти.Двери открылись. Я вышел в опенспейс. И офис замер. Сначала замолчали ближайшие столы. Потом волна тишины покатилась дальше, к окнам, к перегородкам, к кулеру с водой. Кто-то уронил ручку. Кто-то поперхнулся кофе. Молодой стажёр из отдела закупок уставился на меня так, словно я пришёл голым.

Я видел их лица. Слышал, как за спиной зашептались.

Через три минуты весь этаж будет знать: Ранутай несёт цветы. Кому? Зачем? Неужели? Женат же, дети...

Мне было плевать.

Я шёл к её кабинету, что в конце зала, угловой, с панорамными окнами на Москву-реку. Стеклянные стены, но шторы всегда задёрнуты наполовину — чтобы солнце не бликовало на мониторах, объясняла она однажды. Но я знал: чтобы никто не видел, как она работает. Чтобы никто не подглядывал за её одиночеством.

Дверь была приоткрыта. Я толкнул её и вошёл.

Алисия сидела за столом: спиной ко мне, лицом к окну. Белоснежные волосы, собранные в безупречный, чуть небрежный пучок, открывали тонкую, длинную, идеальную шею. Кожу на затылке, где выбивалась пара непокорных завитков. Я смотрел на эту шею и чувствовал, как всё моё существо наполняет жаром. До безумия хотелось подойти, наклониться, прижаться губами к этому нежному месту за ухом, вдохнуть запах её кожи, смешанный с дорогими духами.

Она услышала шаги и медленно повернулась вместе с креслом.

Увидела цветы. Увидела меня.

На её лице не дрогнул ни один мускул. Ни удивления, ни радости, ни смущения. Только в глазах — на самом дне — мелькнуло тёмное, глубокое чувство, как отблеск далёкой грозы.

— Карл, — сказала она бесстрастно. — Что ты делаешь?

— Дарю тебе цветы, — ответил я.

Я подошёл к её столу и положил букет. Сто один белый розовый стебель лёг на полированную поверхность, заслонив монитор, бумаги, ежедневник. Офис за стеклом замер в ожидании.

— И теперь сто один человек будет гадать, что здесь происходит, — кивнула она в сторону опенспейса. — Ты понимаешь?

— Мне всё равно.

— Твоя жена узнает уже к вечеру.

— Плевать.

Она медленно поднялась из-за стола. Встала напротив меня. На ней был светлый костюм — узкая юбка, тонкий шёлк блузки, расстёгнутой ровно на одну пуговицу больше, чем позволял дресс-код. На шее — нитка жемчуга. Она была в сантиметре от меня, и я чувствовал её дыхание.

— Ты переходишь черту, Карл, — тихо произнесла Алиссия.

— Я уже перешёл.

Там, на фуршете, когда я сел за твой столик.

Она смотрела на меня снизу вверх (она была чуть ниже, хоть шикарные ножки и красовались в туфлях на каблуке). Её глаза — серебро с крапинками — сейчас потемнели, почти до цвета грозового неба.

— Ты даже не знаешь меня, — сказала она тихо. — Никто не знает.

— Я знаю, что ты — причина, по которой я не могу дышать.

Она молчала. За стеклом кто-то кашлянул, зашуршали бумаги — жизнь потихоньку возвращалась в офис, но нам обоим было плевать на этот фоновый шум.Алиссия протянула руку и коснулась одного бутона. Кончиками пальцев погладила лепестки. Белый шёлк её пальцев на белом шёлке розы.

— Красивые, — сказала она почти беззвучно. — Как снег.

— Как ты.

Она подняла на меня глаза. И впервые за всё время я увидел в них пугающее отчаяние. Женщина, которая смотрела на меня, была готова сорваться в ту же пропасть, в которую уже упал я.

— Забери меня отсюда, — вдруг сказала она.— Что?— Сегодня. После работы. Забери меня туда, где нет этих стен, этих взглядов, этих вопросов. Просто увези.

Я сглотнул.— Куда?— Неважно. — Она чуть наклонила голову, и я снова увидел её шею. — Ты же хотел, верно?

За моей спиной кто-то громко позвал: «Карл Ранутай, срочно...» Я узнал голос Павла, вечно он лезет не вовремя. Но я не стал оборачиваться.