Юлия Васильева – Холоп по прозрению (страница 6)

Мне не дают даже проститься с друзьями. Той же ночью под охраной меня отправляют в новое место. Я смотрю в сгущающиеся сумерки на огонёк в окне своей бывшей избы, где остались единственные за всю мою жизнь души, мне близкие. Спас их — и потерял в одночасье.

Глава 8. Испытание властью

Еду по тёмной дороге в сопровождении молчаливой охраны и мрачного возницы. Направляемся в небольшую деревню под Каширой. Я больше не холоп и не конюх. Теперь я — приказной. Друзья в безопасности, но наверняка обижены, что уехал без прощания. Тихон смекалистый, авось поймёт. «Не попаду на второй день гуляний», — признаюсь себе, что уже скучаю по тому селению. «Словно кусок души оторвали» — вот цена движения вверх. Я теперь не Федька-конюх, а Фёдор Алексеич. И носить это имя, кажется, будет тяжелее, чем мешки с овсом. Приезжаем засветло, а староста и крестьяне уже встречают. Быстро же слух пошёл. На лицах селян — неприязнь, женщины прячут детей, словно я не человек, а волк.

Захожу в небольшую, но крепкую приказную избу. В горнице — хорошая печь, простой, но надёжный стол, лавки. В сенях — полати для сна. На столе — береста, писала и песочница для сушки чернил. Поднимаю несколько свитков — работы у приказного немало. В углу замечаю сундук с личными вещами и казной. Переодеваюсь в чистые суконные порты, рубаху-косоворотку из мягкого льна. Сверху — кафтан до колен, подпоясанный кушаком. Вместо лаптей — сапоги из кожи. Ещё не барин, но уже вполне человек. Пытаюсь подбодрить себя, но сердце ноет. Снаружи меня ждёт староста для передачи дел. Уставший от службы мужик раздражённо обрывает крестьян, едва те начинают перешёптываться.

— Сотная книга, — без энтузиазма вещает он. — Тут все души, дворы, наделы и повинности. — Ключ от амбара, где хранится оброк, — указывает рукой на постройку.

Затем он суёт мне в руки плеть. Я с недоумением смотрю на него.

— Не жалей их. Пожалеешь — сожрут. Барину нужен порядок и оброк. Как добудешь — твои проблемы. Сбегут — твоя шкура ответит.

С этими словами староста хлопает меня по плечу, представляя крестьянам. Энтузиазма никто не проявляет. Возвращаемся в избу для передачи дел. Стараюсь слушать внимательно, но мысли путаются. Староста Мирон заканчивает пересказ и равнодушно уходит. Я остаюсь один в пустой избе. Сажусь за грубый стол и пытаюсь разобраться в сотной книге. Церковнославянская вязь, странные пометки, непонятные сокращения. Устало опускаю голову на руки. Разминаю затёкшую шею, подхожу к окну. Снаружи слышится плач ребёнка и сердитый окрик бабы. Мужики, возвращаясь с поля, замечают меня в окне, отводят глаза и ускоряют шаг. Ловлю взгляд случайной женщины и вижу в нём не страх, а глубокую ненависть. Отшатываюсь от окна и в тишине горницы горько усмехаюсь. Вот она, цена власти. Всё, чего хотел, — передо мной: сыт, одет, не бит.

«Поздравляю с повышением, Фёдор Смирнов», — шепчу я в пустоту.

На следующий день собираю всех для объявления первого указа. Люди смотрят на меня мрачно. Местный задира подаёт голос:

— А ты, Фёдор Алексеич, сам-то из каких будешь? Чай, не пахал никогда?

«Тот же менеджмент, только в кафтане», — иронично отмечаю про себя.

Твёрдо, глядя ему в глаза, отвечаю, что если приказ не выполнят, последствия настигнут всех: и их, и меня. Мужик тупит взгляд. Объявляю о начале сбора яичного оброка и, не терпя комментариев, ухожу. «Ладно, Фёдор Смирнов. Теперь нужно удержаться здесь, не превратившись в монстра. И найти способ использовать эту власть не только для барина, но и для них». Следующие недели проходят в битве с вязью, разборах тяжб, сборе оброка. Но вот происходит неизбежное. Вдова Агафья не платит оброк. Женщина встречает меня на крыльце со слезами, но без попыток разжалобить, вижу, просто смиренно ждёт наказания. По закону я должен отнять единственную приболевшую корову или наказать крестьянку. Не хочу быть частью этой убогой системы, потому включаю своё самое серьёзное оружие — мозг.

— Корову передать в казну, как выздоровеет. А пока пусть остаётся на прокорм. В отработку — сплести лапти для оброка.

Перед уходом вижу в глазах женщины недоумение. Конечно, позже я «забуду» про корову, а напоминать никто не станет. Вечерами изучаю сотную книгу, оттачиваю грамоту. Вывожу буквы, перебираю старые указы, ищу в системе бреши. Работа привычная: как был менеджером, так и остался. Замечаю несправедливость: одни дворы едва сводят концы с концами, другие могли бы дать больше. Провожу первую в истории вотчины ревизию, перераспределяю повинности справедливо. Уменьшаю оброк беднейшим, добавляю зажиточным.

Крестьяне в недоумении. «Что за подьячий, который не бьёт, а считает?» Рискую нажить врагов среди богатеев, но выжимать последнее из нищих не могу и не хочу. Вскоре приходит делегация с жалобой на новую систему. По глазам вижу: опасаются, но пришли. Спокойно раскладываю перед ними подсчёты на бересте.

— Видите? Двор Кузьмы тянет три надела, а платит как за один. А у тебя, Артемий, шестеро по лавкам сидят, а пашут как один. Это по-божески? Я не отнимаю, а раскладываю по силам. Чтобы оброк был исправен, а вы с голоду не помирали. Мне с барином отчитываться, а не вам.

Крестьяне уходят без благодарностей, но и без проклятий. С этого дня деревня принимает меня не как друга, а как справедливого управителя. И я больше не получаю плевков в спину. Но что буду делать, когда Лукин потребует больше возможного? Когда начнётся голод или война? Нужно создать тайный резерв. И для этого найти здесь не друзей, а союзников. Поздним вечером пишу отчёт Лукину. Вспоминаю историю: 1535-й, Глинские у власти. Скоро денежная реформа — идеальный момент укрепить своё положение. Наращивать влияние нужно сейчас, пока есть время. И я решаюсь на действия.

Следующий месяц занимаюсь сбытом старых монет. Покупки совершаю не в своей деревне, а в соседних, так надёжнее. Куда я езжу — никого не интересует, жить при мне крестьянам стало спокойнее, и они не лезут в мои дела. Накупленное добро прячу в разных тайниках, ключи от которых есть только у меня. В основном, это заброшенные баньки на окраинах. Установил новый замок и господствуй. Не чураюсь и сухих подвалов старых изб. В отчётах Лукину не упоминаю о тратах монет, но иногда помечаю их как "починку инвентаря" и другие хозяйственные нужды.

Несколько крестьян всё же обращают внимание на телеги с редким товаром, таким как пушнина. Велю молчать и объясняю, что это про запас, дабы не голодать в неурожай. Думается мне, многие из них понимают, что я лгу, но мешать не смеют. И вот наконец я стою перед открытой дверью своего главного тайника — старого гумна на отшибе. Оглядываю туго набитые зерном мешки, свёртки с мягкой пушниной, бочки с солью. Ящики с мёдом, воском, свёртки добротного льна и холстов. Я только что завершил последнюю, самую крупную сделку. В сундуке с казной осталась лишь горсть старых, совсем скоро бесполезных монет. Остаётся лишь подождать около недели, и моя жизнь снова перевернётся с ног на голову.

Глава 9. Встреча с бурей

Вскоре всё случается. Официальный указ о денежной реформе доходит до деревни. Объявляется, что старые, обрезанные монеты недействительны. Вводятся новые — «копейки» с изображением всадника с копьём и «деньги» с тем же всадником и саблей. Повсеместно воцаряется абсолютный хаос. Помещики, хранившие всё состояние в кубышках, моментально банкротятся. Лукин в ярости и отчаянии думает, что его сундуки полны никчёмного металлолома. Вскоре хозяин требует с меня полный отчёт по казне. Спокойно описываю ему ту пригоршню монет, которая лежит на дне сундука. К письму прилагаю расписки о закупках. Даже интересно, как среагирует барин. Конечно, он немедля мчит в мою деревню. Я открываю перед ним один тайник за другим, демонстрируя его новое богатство.

— Но как? — растерянно произносит Лукин. И нет, он больше не смеет звать меня уродцем или холопом. Теперь я замечаю в его глазах мелькнувший страх.

— Я сберёг ваше богатство, боярин. Не в монетах, а в добротном товаре. Честно служу, как и обещал.

Лукин смотрит на меня, поджав губы. Не найдя в себе слов благодарности, он «дозволяет» мне вернуть деньги в казну. Пока другие нищают, я распродаю заранее заготовленные ресурсы по завышенным ценам тем, кто отчаянно в них нуждается. Так Лукин становится самым богатым помещиком в округе, вызывая лютую зависть соседей. Но ко мне он испытывает странную смесь благодарности и животного страха. Барин совершенно перестаёт вмешиваться в мои дела, тихо радуясь свалившейся на него удаче. Но счастье его не длится долго.

Слухи обо мне доходят до князя Телепнёва-Оболенского. В усадьбу с пышным кортежем въезжает сам фаворит правительницы. Лукин тоже здесь, трепещет перед князем, как осенний листок. Склоняемся в глубоком поклоне. Князь подходит к нам и велит отвечать:

— Откровенно говори, человек. Кто тебе наушничал? Кто из моих людей язык распустил?

— Никто, светлейший князь. Я лишь слушал, о чём толкуют в корчмах купцы, какие монеты им не нравятся. Подрезка монет — дело, которое требует прекращения. Недовольство властью достигло пика, а за ним следует реформа. — Смотрю, как хмурятся княжеские брови.

И всё-таки лицо князя приобретает выражение одобрения. Телепнёв-Оболенский — прагматик и наверняка высоко оценил мой ход. Он немедленно распоряжается о моём переводе к нему на службу в Москву. Лукину выплачивает скромный выкуп и оставляет репутацию мудрого хозяина. Но по лицу барина вижу, что тот рад избавиться от меня не меньше, чем князь рад моему назначению.