Юлия Васильева – Холоп по прозрению (страница 8)

— Что, смирновских дел мастер, опять цифры свои подносишь? Или, может, уже и великому князю малолетнему сказки сказывать будешь? — пересекает он мне дорогу, ухмыляясь. Взгляд его, скользнув по моему скромному, но добротному кафтану, вызывает у мажора неподдельное раздражение.

— Цифирные сказки, Григорий Петрович, куда как полезнее иных были. Ибо в них не про Илью Муромца, а про то, скольким ратникам на жалование хватит. А князю великому, полагаю, это ценно, — пытаюсь обойти этого индюка, но тот снова преграждает путь.

— Не зазнавайся, Смирнов, — шипит Нагой уже без тени улыбки. — Вчерашнего смерда княжеская милость вознесла, завтра она же и в грязь втопчет. Место твоё — у конюшни, а не у государевых палат. Запомни это.

Нагой толкает меня плечом, проходя мимо, и скрывается с глаз. О нём напоминает лишь шлейф его дорогих духов и моё лютое раздражение. Князь принимает меня уже без прежнего сомнения во взгляде. Ему безразлично моё происхождение, важно только то, как я справляюсь с его поручениями. По пути обратно замечаю в дворцовом саду молодую женщину с мальчиком. Ребёнок с неподдельным детским интересом ловит бабочек и заливисто смеётся. Я узнаю в его матери Елену Глинскую. Уходя, я ловлю на себе взгляд мальчика-государя. И наконец касаюсь щепетильного вопроса: могу ли я изменить ужасную судьбу Ивана? Но все мысли разом вытесняет знакомый голос:

— Вот так встреча, Фёдор Алексеич. Ты, кажется, мыслями в облаках витаешь. Не иначе высчитываешь, как казну обогатить?

Татьяна Никитишна стоит передо мной, заслонив собой серость зимних улиц. На ней не пышная бархатная шуба, а лёгкая, но тёплая епанечка из серебристо-серой белки, подбитая тёмно-зелёной тафтой. Тот же цвет повторяется в её тёплом зимнем платке, что обрамляет милое мне лицо. Для ответа мне понадобилось собрать всё мужество, и я мысленно усмехаюсь, как совсем недавно стеснялся Маринки.

— Боярыня, ошибаешься. Я высчитывал, сколько таких вот промозглых дней нужно пережить, чтобы встретить настоящее солнце в зелёном платке.

Её брови чуть приподнимаются, а на губах заинтересованно играет та самая «трещинка-улыбка».

— Гадатель? — прищуривается боярыня. — Тем интереснее. Помоги мне выиграть одну тяжбу. Мой дядя с соседом землю делят, а дьяки все на стороне того. Рассуди по уму, я в долгу не останусь.

«Красивые и пустоголовые девицы в институте тоже сваливали на меня "грязную" работу», — мелькает в голове.

— Сомневаюсь, что твоего дядю волнует моё мнение.

— А я для себя хочу знать, кому и сколько сунуть, чтобы дьяки прозрели, — заявляет девица.

Мы медленно шагаем по утоптанной снежной тропе. Не тороплюсь с ответом, ведь как только я его дам, она уйдёт.

— И сколько же, по-твоему, стоит правда в наших краях, Татьяна Никитишна?

— Правда, как вино, — мягко улыбается боярыня. — Бывает выдержанная, а бывает — кислятина. Мне ближе первая.

«Ух какая!»

Мы говорим о тяжбе, но я вижу в этом поединок. Татьяна прощупывает меня: не побоюсь ли испачкать руки, достаточно ли гибок мой ум. А я смотрю на её профиль, на алые губы, из которых выходит лёгкий пар, который хочется поймать, чтобы сохранить её частичку у себя.

— Хорошо, — в итоге я соглашаюсь. — Покажи мне документы. Но учти, мои услуги стоят дорого.

— Сколько? — в её глазах плещется самый настоящий огонь азарта.

— Одной прогулки, как сегодня, маловато будет, — пытаюсь отшутиться. — Могу ли ещё тебя увидеть? — Конечно, я не возьму с неё плату.

Татьяна звонко смеётся, и я вижу в ней белокурую озорную девчушку.

— Ты опасный человек, Фёдор Алексеич. Сначала за копейки спасаешь княжескую казну, а потом заламываешь такие цены за совет. Дорого, но я подумаю.

Боярыня кивает мне и направляется к женской половине терема. Я как полный дурак замираю на месте и провожаю девушку взглядом. Кажется, я только что заключил сделку с самой очаровательной и умной дьяволицей на Руси.

Вечером Онфим с гордостью приносит опечатанный сундук. Я укладываю подарки: для Семёна с Миловзорой — бархат, оклад для иконы; для Тихона с Матвеем — сукно на кафтаны и кожа на сапоги. И, конечно, отдельный мешочек — "на овес душеньке Заре". Не забыл я их верную дружбу.

Спустя несколько дней ко мне врывается, сметая снег с сапог, сам Никита Оболенский.

— Брось ты свои цифири, Федя! Идём, моего нового кречета покажу! От персидского шаха, глаз — алмаз! — Он, не дожидаясь ответа, выдергивает перо из моих рук и тащит к выходу.

На крытом дворе сидит великолепный белый хищник. Он меряет меня равнодушным взглядом и презрительно отворачивается.

— Гордый, как боярин, — усмехаюсь я.

— Зато умный! — радуется Никита. — Вон, Нагого на прошлой охоте в лоб клюнул, когда тот лез его гладить. Уж я-то чуть не помер со смеху!

Позже за чаркой тёплого меда я наконец осторожно спрашиваю:

— Никита, а скажи... что за боярыня — Татьяна Сорокина?

Глава 11. Закон и чувства

Оболенский фыркает, отодвигая пустую чару.

— Татьяна? Да все её боятся как огня. Умна, как дьяк разрядный, а горда, что павлин. Помнишь Гришку Нагого? Так она ему, когда он с сватанием лез, прямо в лицо заявила: «Мне, Григорий, в спутники не человека надо. Не боярина — личность. Такую, чтоб не родом, а умом велик был». Слыхал такое? С тех пор к ней только самые отчаянные да самые глупые суются. А она всех походя отшивает. Говорят, ждёт того, кто всю Русь на дыбы поднять сможет, — смеётся Никита.

Никита тащит меня на соколиный кремлёвский двор. Меня удивляет его искреннее равнодушие к власти и настоящая страсть к ловчим птицам. И вот мы замираем напротив фаворита боярина.

— Вот он, Гроза! Правда, красавец? — в его голосе столько гордости, будто он не птицу показывает, а родного сына.

— Сила в нём чувствуется, — прячу руку за спину.

— Не бойся, я тебя научу! Главное — уверенность в себе покажи. Птица робости не любит.

«Да её никто не любит; проще было вообще не рождаться», — эту мысль я оставляю при себе.

Я мнусь в сомнениях, и, как назло, из-за угла птичника показывается Татьяна Никитишна.

— Никита Петрович, ты и здесь успел нашу тишину нарушить?

— Боярыня! А я нового друга с Грозой знакомлю. Фёдор, давай, не робей! — Кажется, Никита рад Сорокиной.

— Боярыня Татьяна Никитишна. Боюсь, твой покой нарушил не Никита, а моя неловкость, — пытаюсь понять, как держать птицу, чтобы не взбесить окаянную.

— Напротив, весьма занятное зрелище. Уверенность в счётном деле даётся тебе куда легче, Фёдор Алексеич? — подшучивает моя зазноба.

— С числами проще, боярыня. Они, в отличие от соколов, не клюют за промахи, — К моему облегчению, зверюга ведёт себя спокойно и даже безразлично ко мне.

— Всему можно научиться, если есть желание. Никита Петрович, ты же мастер в этих делах. Не подскажешь, какого кречета выбрать для моего кузена? Он хочет возобновить охоту.

— Конечно, боярыня! Вот, посмотри на этого сапсана…

И мне остаётся только следовать за ними, рассматривая их спины и одинаковых птиц. Татьяна, конечно, замечает мой вялый интерес к охоте и, не изменяя себе, отпускает парочку шуток в мою сторону. Мне становится грустно, глядя на соколов: «Охотники, а себе не принадлежат». Девушка оставляет Никиту птицам и подходит ко мне.

— Я принесла бумаги по тяжбе, есть время взглянуть?

— Прямо на соколиный двор? — удивляюсь я.

Татьяна смотрит на меня словно на неразумное дитя.

— Я к тебе заглядывала. Онфим сказал, что вы с Оболенским направились сюда.

Вот и так всегда. Стоит только заинтересоваться девушкой, и мой мозг становится не способен на простейшие операции. Но Татьяна не потешается надо мной, а берёт меня под локоть, и мы направляемся к моим палатам. Вскоре между нами уже меньше смущения, и мы активно рассуждаем над делом. Навстречу нам выходит Нагой со своей свитой «особенных». Увидев нас с Татьяной, он приходит в настоящую ярость и, подскакивая ко мне, шипит:

— Я тебе, смерду, не за тем дорогу уступил, чтобы ты к знатным боярыням подбирался. Убирайся к своим конюхам, пока цел!

— Григорий Петрович, твоя спесь давно затмила ум. Фёдор Алексеич беседует со мной по моей воле. А ты мне — не указ. Ступай, не позорь свой род, — холодно бросает ему боярыня.

Нагой багровеет, но дерзить Татьяне не смеет. Он лишь таращит на меня свои глаза, затем уходит. Девушка провожает компанию презренным взглядом. И мы продолжаем путь. Вечер опускается на улочки Москвы, и в моих палатах горят свечи. На столе разложены свитки с документами по тяжбе. Татьяна сидит напротив, строгая, словно судья на собственной братии. Я полностью погружён в изучение межевых записей. И вот наконец нахожу ту самую брешь, которая может перевернуть всё дело.

— Вот же он, корень зла! — я привстаю, увлечённый открытием. — Здесь, в отводной книге трёхлетней давности, указано: «…а межа идёт до старого вяза на суходоле».

Я смотрю на Татьяну, напряжённо ждущую продолжения, и ощущаю, как у меня горят глаза.

— А в нынешней жалобе твоего дяди и в ответных бумагах соседа речь идёт о споре за «дуб на косогоре»! Совершенно другая примета! Судьи даже не потрудились сверить старые и новые межевые книги. Они судят о границе, которой не существует!

Татьяна мгновенно меняет снисходительность на живой интерес. Она пробегает по указанным строчкам взглядом, теперь острым и цепким.