Юлия Васильева – Холоп по прозрению (страница 9)

— Так и есть, — торжественно шепчет девушка. — Они были так уверены в победе, что даже не стали подделывать старые документы. Просто начали спор о другом месте. Фёдор Алексеич, да ты и сам сокол!

Наконец-то она смотрит на меня с уважением — не как на услужливого исполнителя, а как на равного.

— Твоя проницательность дорогого стоит, — откладывает бумаги Татьяна, и тон её смягчается. — Мой дядя уже и не надеялся. Он человек военный, прямой, для него эти хитрости — тёмный лес.

— Прямота — добродетель, но в суде чаще побеждает тот, кто лучше видит изгибы тропы, — осторожно парирую я.

— А ты часто ходишь извилистыми тропами? — В её глазах пляшут те самые бесовские искорки, обычно скрываемые под ледяной маской.

— Только когда в конце пути виден достойный ориентир, — удерживаю удар, глядя прямо на неё.

Татьяна отводит взгляд, и её щек касается лёгкий румянец. Она берёт другую бумагу, будто снова углубившись в дело.

— Знаешь, — голос её становится серьёзнее. — Меня в этой тяжбе волнует не только земля. Если дядя проиграет, ему придётся увеличить оброки своим крестьянам, чтобы компенсировать потерю. А у них и так год был неурожайный. Дети голодают.

Мы встречаемся взглядами, и я не вижу в её глазах ни капли кокетства или расчёта — только чистую, острую тревогу.

— Я видела это прошлой зимой, когда ездила к нему. Малые ребятишки, похожие на бедных птиц, что ищут редкие замёрзшие ягоды. Так быть не должно. Боярин обязан быть отцом своим людям, а не палачом.

Я вижу её теперь совсем иначе. Кажется, она вмещает в себя целый мир со всеми его противоречиями.

— Не будет, — твёрдо обещаю я — и ей, и себе. — Мы этого не допустим. Этой одной бумаги хватит, чтобы поставить под сомнение всё дело. А дальше мы найдём и другие способы помочь тем, у кого нет и права попросить.

Татьяна молча кивает, в её взгляде читается благодарность, не требующая слов. В комнате тишина — но это тишина взаимопонимания. Свечи трещат, отбрасывая танцующие тени на наши лица. «Я ждал её всю жизнь», — проносится у меня в голове. «Она настоящая — куда прекраснее той неприступной боярыни, что была мне известна прежде».

Дверь за Татьяной тихо закрывается, оставив в горнице лёгкий шлейф её духов — смесь цитруса и мёда. Я стою посреди комнаты, разрываемый противоречивыми чувствами: тепло её руки на своём локте, торжество от найденной зацепки, лёгкое головокружение от близости и щемящая тревога за её крестьян. Я подхожу к столу, чтобы собрать разбросанные свитки, как вдруг дверь с силой ударяется о стену. На пороге, едва переведя дух, стоит Онфим. Лицо мальчика белое как мел, глаза пронизаны ужасом. По сбившемуся дыханию понимаю: бежал он стремительно и без оглядки.

— Фё-Фёдор Алексеич! — выдыхает он, голосом срываясь на визгливый шёпот.

— Онфим? Что случилось? — я бросаю бумаги и подхожу к перепуганному подростку. — На тебе лица нет!

— Они за тобой следят! — мальчику бьёт мелкая дрожь, а я чувствую, как по спине пробегает холодок. — Я пошёл к конюшне, хотел поглядеть, не вернулся ли купец с твоими дарами, и случайно подслушал разговор.

Онфим цепляется за косяк двери, словно стараясь удержаться на ногах.

— Двое в кафтанах попроще, но с боярскими лицами. Один сказал: «Доложу Григорию Петровичу, с кем его боярыня по вечерам шатается». А второй засмеялся и… — мальчик замолкает, его взгляд выражает полное отчаяние.

— Говори! — прикрикиваю я, уже не скрывая тревоги.

— Он сказал: «Небось, скоро и шататься перестанет. Князь Телепнёв своего выдвиженца в обиду не даст, но коли тот сам в трясину полез… найдём, за что зацепить. А нет — так и в трясине утонуть можно ненароком».

Мы замолкаем. Я чувствую, как по венам бежит огнём адреналин. «Я никогда не дрался, лишь получал. Но если тронут Татьяну…»

— Молодец, что не испугался и прибежал, — я кладу руку на плечо Онфима, чувствуя, как он дрожит. — Запомнил их лица?

— Одного… У него шрам, здесь… — Онфим проводит пальцем от угла рта до подбородка.

«Шрам». Теперь у угрозы Нагого появилась примета. Боярин твёрдо намерен избавиться от неугодного холопа.

— Слушай меня внимательно, — я сажусь перед парнем, глядя прямо в испуганные глаза. — Ты ничего не видел и не слышал. Никому ни слова. Даже Никите Петровичу. Понял?

Онфим кивает, сглатывая ком в горле.

— А купец-то с дарами… так и не выехал. Говорят, его возок утром кто-то испортил, колёса расшатал. Мастер сейчас чинит…

Вот оно. Первый трусливый удар Нагого. И бьёт он не по мне, а по самым уязвимым — показывая, что знает, кто мне дорог.

— Ничего, — тихо говорю я, больше для себя, чем для Онфима. — Ничего. Будем знать. А теперь иди, ложись. И спи спокойно. Пока я здесь, с тобой ничего не случится.

Но, провожая взглядом его удаляющуюся спину, я с горечью осознаю, что едва ли способен защитить даже самого себя.

Глава 12. Стихи и доверие

Я заканчиваю по-новому укладывать сундук, который в целом не пострадал. Правда, способов отправки подарков стало на один меньше. Держу в руках дорогой оклад для иконы и понимаю, что доверять первому попавшемуся теперь не стоит. Прошу Онфима сбегать за Никитой Оболенским.

— Федя! Опять за бумагами увяз? Слышал, в клеть к соколам новых привезли, пойдём глянем! — Никита вваливается в палаты как к себе домой.

— Дело есть, поважнее соколов. Помнишь, я рассказывал про Семёна с Миловзорой? У них сын родился. Хочу передать гостинцы, но боюсь, дорога ненадёжна. Нет ли у тебя человека проверенного? — улыбаюсь другу. До сих пор удивляюсь, как легко мы нашли общий язык.

— Да какой разговор! Мой стремянной, Гурьян, как раз на той неделе к отцу в поместье скачет. Честнейший детина, рубаха-парень. Всё доставит в целости, будь спокоен! Вот оно что, а я уж думал, ты про боярыню Сорокину советоваться позвал! — хитро подмигивает мне оживившийся товарищ.

— Спасибо, друг. Выручил. — Делаю вид, что пропустил его намёк мимо ушей.

Но на соколов всё-таки иду. Вижу их теперь чаще, чем своё отражение в зеркале. Я уже и не помню, когда скучал по девушкам, а оттого на сердце — странная радость от вернувшегося забытого чувства. Татьяну давно не видно, и я полностью ухожу в работу. И вот, наконец, в сенях Грановитой палаты после выхода от князя замечаю красавицу в сопровождении служанки.

— Боярыня Татьяна Никитишна. Осмелюсь отвлечь. Я нашёл кое-что любопытное в житии святого Никона, о котором мы говорили в библиотеке митрополита. Если тебе будет угодно, я мог бы показать. — Боже, что я несу.

— Святой Никон? Ты и в богословии подкован, Фёдор Алексеич? Не ожидала. Что ж, мне любопытно. Завтра, после обедни? — забавляется надо мной моя зазноба.

— После обедни. Я буду ждать. — Кланяюсь ей, тайком разглядывая силуэт стройных ног под длинной юбкой.

И вот, наконец, мы в библиотеке палат митрополита. Я рассматриваю высокие полки, массивный стол, заваленный свитками и фолиантами, освещённый тусклым светом лампады. Воздух пропитан запахом воска и бумаги. Макарий, сидящий во главе стола, замечает нас и благосклонно улыбается.

— Божиим промыслом нынешний день собрал в моей келье самых необычных собеседников. Чем могу быть вам полезен? Говорят, ты смог предугадать грядущую реформу. Это дар прозорливости или знание? — Макарий беззлобно смотрит в мою сторону.

— Ни то, ни другое, владыко. Лишь внимательный взгляд на то, что у всех перед глазами. Монеты стёрты, народ ропщет, казна пуста. Логика подсказывает, что так продолжаться не может. Я лишь сложил числа. — Мне порядком надоело пересказывать эту историю.

— «Сложил числа». Хорошо сказано. Многие же видят лишь цифры по отдельности. А ты, боярыня, веришь в логику чисел? Или твоя вера — в силу рода и традиции? — Похоже, они периодически беседуют, и именно этим вызвана такая простецкая откровенность Макария.

— Род — это опора, — отвечает Татьяна, прохаживаясь вдоль полок. — Но и самый крепкий посох может сгнить изнутри, если не уметь с ним обращаться. Я верю в силу, которая меняет традицию, если той пора кануть в Лету.

— Мы не дикари, не начинаем с чистого листа. Но для нового здания нужны и новые камни. Где их брать, если не в своём же народе? — Митрополит смотрит прямо на меня.

— Знание — вот тот камень, который не ведает границ. Можно прочесть Аристотеля в Италии, а можно — в Москве. И истина от этого не изменится, — отвечаю ему в тон.

— Ты говоришь опасные вещи, чадо. Многие скажут, что у нас есть своя истина, и ей не нужны чужие камни. Гордыня — страшный грех, — Макарий не презирает, лишь любопытствует.

— Не гордыня, владыко. А ответственность. Если я знаю, как укрепить фундамент, чтобы здание не рухнуло на головы моих детей, разве не грех промолчать?

Кажется, каждый из нас теперь думает о своём. Но Макарий всё же решает высказаться:

— Вы оба ищете пути. И оба видите дальше многих. Да хранит вас Господь и да направит ваши умы на благо, а не на погибель души. — С этими словами Макарий встаёт и, поклонившись, удаляется.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.