Юлия Васильева – Холоп по прозрению (страница 5)

— А кому я, Федя, нужен? Конюх... — вздыхает Семён.

— Ну и глупость. Ты — мастер, у тебя руки золотые. Да и барин тебя ценит. Девке за мужика зайти — чтоб он ей опорой был. А ты — опора. Смотри, как ты упряжь ладишь, как за лошадьми ходишь. Ты — добытчик. Чего боишься?

— А отец-то её, Онисим... — задумчиво протягивает Семён.

— Онисиму зять не пьяница да лежебока, а работящий парень — разве не подарок? Решайся. А я поговорю с Тихоном, пусть за тебя слово замолвит.

— Спасибо тебе, Фёдор, добрый ты малый, — жмёт мне руку окрылённый друг.

Я стараюсь улыбнуться ему в ответ. И что это со мной? Я, боявшийся даже подойти к девчонке в баре, вдруг даю советы по отношениям. Точно чудеса. Сегодня суббота, а это значит, что вечером мы отправляемся с мужиками в баню. И я с нетерпением жду весь день.

— Батюшки! Да ты, Федька, как репа белая! Аль никогда на солнце не выходил? — удивляется Матвей.

— Так вот, не успел поджариться, в конюхи определили, — отшучиваюсь я.

— Ну, ничего, загоришь. А то как стылую рыбину на мель выбросило. Девки пугаться будут, — поддаёт пару Тихон.

— А ты, Федя, веником-то уметь надо. Я научу, — берёт веник в руки Семён.

— Да я осваиваюсь, — пыхчу под хлёсткими ударами напарника.

— Ну, ничего, научим. Главное — после бани кваску хлебнуть, тогда и работник справный, и мужик хоть куда, — смеётся Матвей.

После баньки зову на разговор Тихона и сообщаю, что Семён созрел. На следующее утро Тихон с Семёном отправляются к дому Онисима. Тот кивает гостям, потом зовёт дочь. Милка выходит, краснеет, но смотрит на Семёна с улыбкой.

«Вот и всё», — с режущей болью в груди ставлю точку. Но на сердце, помимо боли, есть то самое умиротворяющее спокойствие. Я подарил им их будущее. А своё будущее я должен найти сам. Пора выяснить, как я сюда попал и, главное, как вернуться обратно?

Глава 7. Свадьба и пламя

Как и предполагалось, боярин даёт своё «добро» молодым, не без личной выгоды, конечно. Мы с мужиками помогаем Семёну с приготовлениями и берём бо́льшую часть конюховской работы на себя. Я помогаю Тихону готовить особый «свадебный квас».

— Так это чьих же отныне Милка-то будет? — интересуюсь у Семёна.

— Фамилии у меня нет, Федя. Стало быть, Семёновы будем.

— Как это нет? — удивляюсь я.

Мужики переглядываются — для холопов дело обычное.

— Родичи мои померли, я ещё махонький был. Кто такие были — никто и не запомнил, — конюх пожимает плечами, и, похоже, его это нисколько не печалит.

— Смотри, Семён, как бы Мила тебя в узде не держала, как мы этих кобылиц! — потешается Матвей.

— Молчи, Матвей! — подхватывает Тихон. — Лучше научи, как от бабьих слёз уворачиваться, они, поди, ядрёней лошадиной слюны!

Мы смеёмся, и в этот момент каждый по-своему радуется удаче друга. В доме Мироновых нынче заневестие. Наблюдаю, как несколько девушек отправляются на девичник — голосят да причитают, прощаясь с девичьей волей.

Лукин выделил молодожёнам небольшой домик с землёй. Позже женщины пойдут стелить постель для молодых. Кажется, вот она, счастливая жизнь, но Семёну придётся туго. Помимо работы конюхом на нём теперь забота о своём наделе. Рано утром, вечером, в выходные и праздничные дни Семён будет обрабатывать барскую землю.

Вскоре мужики зазывают меня в баню. Семён должен пройти обряд очищения перед самым важным жизненным этапом. У каждого своя роль на мальчишнике. Я, как самый младший, таскаю дрова да воду. Тихон парит Семёна дубовым веником, приговаривая: «Чтобы здоровье было дубовое, а дух — крепкий!» Матвей подливает воду на каменку: «Чтобы жар в семейной жизни был, да не обжигал!» Поддавшись атмосфере, я и сам начинаю испытывать лёгкое волнение.

Семён надевает свою лучшую рубаху, подпоясывается красным кушаком, на плечи накидывает кафтан. Ему с Милкой надлежит предстать перед боярином для благословения. Мы с мужиками обнимаем его и кричим шутки вдогонку. Признаюсь, у меня на глазах то и дело навёртываются слёзы. Здесь брак — не бутафория для свежих фото в соцсетях. Здесь это сокровенное и искреннее событие, знаменующее зарождение настоящей семьи. Мы с Матвеем отправляемся украшать телегу. Тихон, как старший, готовит речи и занимается иными приготовлениями. Я аккуратно оборачиваю лентами борта, стараясь накрутить их как можно ровнее.

Утром я волнуюсь не меньше жениха. Обычно я не любитель свадеб, но сегодня всё иначе. Забравшись в свадебный поезд, мы едем к дому Милы. Дверь заперта. На пороге — подружки невесты да её братья. Тихон вместе с Семёном подходят к крыльцу.

— Не простой у нас товар, не купите за пятак! У нас девица-краса, умом и станом хороша! — затягивают подружки.

— А у нас молодец — хоть куда, конюх лихой, барину люб! Давайте-ка ладно, отворяйте ворота! — отвечает Тихон.

Начинается шуточный торг, и мы с мужиками откупаемся монетками да пряниками. Тем, что постарше, Тихон подносит своё фирменное «хмельное зелье». Вот мы уже в церкви. Я трепещу перед её величием. Это обычная деревенская церковь, без излишеств, но всё здесь словно особенное. Батюшка обводит молодых вокруг аналоя. Мила и Семён с серьёзными лицами склоняют головы под венцы.

Пируем в самой просторной избе деревни. Лукин, как патриарх, присутствует лишь вначале и вскоре ко всеобщему облегчению удаляется. Милка теперь — Миловзора Семёнова. Молодые смущённо занимают место в красном углу, и начинается шумное гуляние. Дружно кричим: «Горько!» — и к своему удивлению, я кричу громче всех.

Позже, когда Мила возвращается с кичкой на голове и двумя заплетёнными косами, Тихон начинает говорить тосты. Молодым несут подарки. Барин подарил добрый отрез сукна да топор Семёну. У селян подарки попроще, но всё нужное: посуда, горшки, полотенца. Мне, к смущению, нечего дарить, и я протягиваю Семёну мешочек с монетами — всё, что успел скопить в этом мире.

Вдруг что-то заставляет меня обернуться. Словно ведомый, выхожу на улицу и замечаю на горизонте едва заметное зарево. Можно было бы списать на грозу, но я продолжаю вглядываться во тьму. И тут доносится отдалённый, но нарастающий гул. Матвей с Тихоном стоят по обе стороны, глядя на горизонт.

— Гроза нынче будет, — проговаривает Матвей.

— То не гроза, — отвечаю я без колебаний. — Гомон от топота копыт. Не знаю, помог ли мне натренированный шумом мегаполиса слух или то, что я ещё не пьян.

Мужики переглядываются, а у меня в голове вспышками возникают обрывки чужих знаний: «1535 год... набег Ислам-Гирея на Рязань... они жгут всё на своём пути...»

Усадьба Лукина на границе — идеальная мишень для татар. А день свадьбы — лучший момент для нападения. Народ расслаблен и пьян. Сегодня будет беда.

— Мужики, что скажу, покажется бредом, но прознали татары про свадьбу. Не гроза там, а крымская конница несёт нам рабство и смерть.

Конюхи переглядываются и, доверившись чутью, втроём бежим к дому барина. Кланяемся ему в ноги, и я поднимаю голову:

— Боярин! На горизонте — крымская конница! Я слыхал от странников — тактика их: окружить и жечь! Нам к обороне готовиться, людей за частокол загонять!

Лукин хочет разгневаться, но, подойдя ближе, видит в моих глазах настоящий ужас. Помешкав, боярин отдаёт приказ. Опередив панику, людей загоняют за частокол, поднимают ратников. Все мы напряжены как струна.

Вот уже видны кони, но враги, не доезжая, разворачиваются и уходят. Мельком отмечаю, что татар маловато — рассчитывали на внезапность. Увидев оборону, решили искать добычу полегче. Несколько человек пострадали от стрел, но большинство целы. Не успеваю порадоваться, как Лукин вызывает меня к себе. Боярин меряет шагами горницу, погружённый в думу. Заметив меня в дверях, останавливается и с нарочитой суровостью вопрошает:

— Откуда ведать тебе, холопу, про повадки ханов крымских? Говори, кто ты таков!

— Скитался много, от людей бывалых доводилось слышать. Рад, что послужить смог, боярин! — Кланяюсь я чуть ли не до полу, изображая подобающий страх.

Он снова принимается ходить из угла в угол.

— Холопья порода, а разум не холопий. Не место тебе в навозе ковыряться. Смекалка твоя мне на потребу, — уже более спокойно размышляет барин.

Лукин проходит ещё несколько кругов, затем решительно оборачивается:

— Посему, Федька, определяю тебя приказным в новую вотчину. Справишься — милость моя тебе будет. Не справишься, сам ведаешь. Отчёты писать, указы государевы и мои переписывать, подати считать. Грамотен ли?

«Грамотен ли?» В голове проносятся образы: тёмный угол деревенской церкви, где я вглядываюсь в затейливые буквы на почерневшей иконе. «С-па-с...» — по слогам складываю я. Берестяная грамота, подобранная за околицей и тайком разглядываемая при свете лучины.

Палка, выводящая буквы на влажном песке у реки. Дьячок Осип, который, заметив моё любопытство, покряхтев, пробормотал: «Зри, юродивый, сия буквица — «аз», а сия — «добро»... И никому ни слова, а то рекут, бес в тебя вселился».

— Могу, боярин... Не шибко искусно, по складам... но могу. И цифирь разумею, — опускаю глаза с подобающей почтительностью.

— Вот как? Откуда? — искренне изумляется Лукин.

— От батюшки местного. Случалось послужить ему, он и вразумил малость, для души. Да и сам я тщился, — произношу выученную мысленно реплику.

— Холопье отродье, а грамоте тщится... Диво. Ну что ж, послужишь и мне, Фёдор. Не прогадаю, — во взгляде барина читается неподдельное уважение. — С завтрашнего дня — ты при моей особе.