Юлия Васильева – Холоп по прозрению (страница 4)

«Вот уж не ожидал, что ночами буду думать о мужиках», — иронично стараюсь я прогнать слёзы, которые по-прежнему душат меня, едва я остаюсь один.

Слабак. А слабакам не выжить. И вот в один из дней ко мне подсаживается Тихон, негласный атаман конюхов.

— Ты немой, что ли, доносчик? — начинает он диалог с подкола.

— Нет. Да разговаривать не с кем было, — отвечаю, стараясь не выдать надежды.

— Поступил ты подло, окаянно подло. А работник — ладный. Любо, что под ногами не путаешься.

Молчу, жду, что скажет дальше. Не просто же так он здесь.

— Я — Тихон, — протягивает мне руку здоровяк. — А это — Семён да Матвей. — Мужики кивают, и я им в ответ.

— Я Фёдор. И я не доносчик, — рискую исправить своё положение.

— А почто своих-то выдал? — Тихон смотрит на меня в упор, и в его глазах не злоба, а ожидание. Ждёт объяснения.

— А свои ли они? Подожгли бы гумно — влетело бы всем холопам. Их казнили, а другим жить стало бы ещё невыносимее. Их смерть в любом случае случилась бы, а другие-то тут при чём?

Стараюсь говорить убедительно, будто это и была моя цель. Но Тихон не холоп, поумнее будет.

— Ну да, стало быть, о других печаловался, — ехидно хмыкает здоровяк.

— О себе, а потом уж и о других. Не враги мы, Тихон. Одному делу служим. К чему нам вражду водить?

Тихон почёсывает бороду, размышляет. Я решаюсь и гляжу ему прямо в глаза:

— Вся наша служба — барину. Он к нам добром, и мы к нему. Это я и сделал.

Тихон машет рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

— Ишь, какой прыткий... Ладно, Федька, иди к нам, с нами харчись.

Меня принимают в круг, и между нами зарождается первый росток чего-то, отдалённо напоминающего дружбу. В моём мире у меня не было друзей. Вообще. Я смотрю на этих мужиков, которые хлопают друг друга по плечам, смеются и так легко приняли меня, словно по-другому и быть не может. И в какой же момент мы, «цивилизованные», свернули не туда? Променяли тепло общего круга на стерильный комфорт одиночества.

Спустя время Тихон начинает обучать меня обращению с лошадьми. Несколько раз я получаю копытом в разные места, а гнедая кобыла по кличке Заря норовит укусить за бочок. Но мне необходимо заслужить доверие лошадей. Тогда они позволят мне чесать гривы и чистить копыта, а это куда почётнее, чем возиться с навозом. За миской вечерней похлёбки мужики разговорились о политике. Я невольно улыбаюсь своим мыслям: «Мужики что в шестнадцатом веке, что в двадцать первом — всё у них сводится к бабам да политике».

— Ты чего, Фёдор, лыбу давишь? — легонько толкает меня Тихон. — Али не согласен?

Я выпал из беседы и честно в этом признаюсь.

— А я говорю, — хмуро продолжает Тихон, — что не к добру это. Баба у власти — Елена Глинская, да при малолетнем-то Иване. Бабье дело — пряжу прясть, а не землёй править. Слыхал, опять денежку портят, опять полтину ломать заставляют! Глядишь, скоро и медняки с серебром путать станут. От этих дел одна смута на Руси будет!

Я вспоминаю свою начальницу Альбину Ивановну, которая смотрит на нас, своих работников, как на говно под ногами. «Вот бы Тихону с Альбиной Ивановной потолковать», — думаю я. Подивился бы он «бабьему уму».

И тут меня осеняет. Денежная реформа Глинской. Она ведь была в 1535-м? Да. Именно. И проводили её как раз потому, что в обращении была куча фальшивых и обрезанных монет. А это значит, сейчас середина 1530-х годов. Я не просто знаю будущее. Я знаю конкретные даты и события. Это не абстрактное знание «истории», а точный шанс к действию. Если Лукин — человек с деньгами, то грядущая реформа его либо разорит, либо обогатит. А если я буду знать о ней чуть больше других...

Я смотрю на Тихона, на его простое, недовольное лицо и чувствую, как во рту появляется странный, забытый привкус — привкус возможности.

«Вот оно, — думаю я, — новое прозрение. Информация — это не просто власть. Это товар. И у меня этого товара немного есть».

Глава 6. Испытание водкой и дружбой

После очередного тяжёлого дня Тихон достаёт из тайника глиняную плошку с «хмельным зельем».

— Ну, Федька, испытали мы тебя работой, теперь дело за хмельным! Коли не свалишься под лавку — свой будешь, — смеётся Тихон.

— А коли свалишься — Заря копытом по боку напомнит утречком, — подмигивает Матвей.

Вот уж никогда бы не подумал, что скучные корпоративы, где единственным развлечением для меня был коньяк, однажды сыграют мне на руку. Держусь молодцом, попутно рассказывая небылицы про «заморского коня, который вместо воды пиво пил», чем вызываю хохот у мужиков.

— Брешешь, Фёдор, а сказывать мастер! — одобрительно хлопает меня по плечу Семён.

Я и сам дивлюсь искреннему смеху — впервые с тех пор, как попал в это время. Мужики показывают мне то, чего я никогда в жизни не видел, — братскую дружбу. В один из рутинных дней отправляюсь с Матвеем на дальнее поле с полной телегой навоза. Я уже достаточно хорошо узнал товарищей, поэтому не стыжусь задавать «глупые» вопросы попутчику. Отличный способ скоротать время в дороге.

— А далеко ли до Москвы-то? Слыхал, там палаты каменные, выше леса, — начинаю разведывать нашу географию.

— Неделя пути, коли спешно. А что до палат, то наш Лукин за них репьём бы зацепился, коли по зубам было, — усмехается Матвей. — Мы тут на границе Рязанского удела, своя рука — владыка. А барин наш, хоть и бравый молодчик, но перед князем Телепнёвым-Оболенским шапку ломает. Тот у Глинских на особом счету.

Дальше наш диалог возвращается к конюховским заботам, и я позволяю себе отвлечься на собственные мысли.

«Сейчас 1530-е, мы на границе рязанских земель. Губернатор — близкий человек Глинским».

И это знание абсолютно ничего мне не даёт, кроме мысленной похвалы от исторички. Наблюдая за полями, я вспоминаю Милку. Намедни я наконец понял, почему Тихон Семёна сватает. Семёну Милка люба, а он — ей. Меня разъедает ревность. Чем он лучше меня? Мы с ним равны, так почему же на меня она смотрит как на юродивого, а ему улыбается?

По возвращении иду с мужиками чистить стойла. Наученный опытом, стараюсь обходить Зарю как можно дальше. Пусть кто-то другой убирает у строптивицы.

— Что ж ты, Фёдор, Зорькин зад боишься? Она же — душа-конь! — подтрунивает над моими попытками сбежать Матвей.

— Да я её уважаю. Она у нас как боярыня: подойдёшь не так — то в морду плюнет, то копытом отшвырнёт.

— Это ты верно отметил, давеча сапог мне отгрызла, вон на левой ноге заплата, — демонстрирует пятку Тихон. — Выходит, это она мне, старому, свой боярский привет передала.

— А ты, Фёдор, пойди, морковкой её примани, — советует Семён. — Мы их для лошадей с огорода припасаем.

Конюх достаёт из-за пояса крупную морковину и кидает её мне. Очищаю подарок от земли подолом рубахи и, прищёлкнув языком, осторожно приближаюсь к кобыле. Заря недоверчиво поглядывает в мою сторону, навострив уши. Обнюхав подарок, фыркает, а затем осторожно берёт морковку зубами. Я наконец-то могу выдохнуть с облегчением.

— Глядь, боярыня-то нашего Федьку приняла! Молодец, нашёл подход, теперь свой в доску! — радуется моей победе Тихон.

Вечером бреду в сторону речки умыться, проходя мимо дома Мироновых. Замечаю уже знакомую фигурку, как вдруг девушка спотыкается и падает. Вёдра расплёскиваются, выливаясь в лужи, а коромысло переламывается. Из дома показывается Онисим с бранью, шагая в сторону дочки. Не успеваю даже шагу сделать, как вижу Семёна, уже поднимающего девушку. Волосы мокрые — видно, возвращался с речки. Конюх поднимает вёдра, а затем молча, отточенными движениями своего ременного ножа чинит коромысло, укрепляя его деревянным клином.

Семён делает это не чтобы угодить Онисиму, а просто потому, что по-другому не может. Глава семьи, поравнявшись с молодыми, не гонит конюха прочь, а кладёт руку тому на плечо с одобрением. Милка смотрит на Семёна с благодарностью и обожанием. Она никогда не смотрела так на меня. Не привлекая внимания, обхожу чёртов дом стороной, мысками пиная камни.

«И почему ему можно подойти, а я — чумазый?»

Окунувшись в ледяную реку, я впервые задумываюсь о том, как и почему здесь оказался. Но не могу долго задержаться на этих мыслях — зато ударом по голове приходят другие.

«Я ведь не собираюсь жить тут вечно. Я попал сюда для какого-то урока, а после вернусь в своё время. Ну, по крайней мере, я так видел в фильмах. И куда Милку? Со мной в мир офисных дедлайнов?»

Ко мне приходит озарение, что здесь, имея в имуществе лишь барское тряпьё, я счастливее, чем в светлом будущем. Я чувствую свою принадлежность. Меня принимают как своего. Но всё-таки это не моя реальность, и мне нужно попасть в свою. Мила там с ума сойдёт — вот и всё семейное счастье. Её мир — это запах дыма и ржаного хлеба. Здесь девушка родилась, здесь и умрёт. Не помня себя, возвращаюсь в избу и укладываюсь спать. Здесь, в этом импровизированном аду, у меня впервые появились друзья. Я сплю в тепле, сытый и небитый. Я сломал две жизни, но что, если смогу починить две другие? Милка и Семён станут отличной семьёй — нужно лишь поддержать друга в этом решении. Надеюсь, это искупит хоть крупицу моего греха. Во время работы держусь к Семёну поближе и замечаю глубокую думу на его лице.

— Что, друг, сердце ноет? Аль Мила Миронова не выходит из головы? — начинаю разговор с искреннего сочувствия. Ведь я-то знаю, что нас в этой беде двое.