Юлия Сысоева – Исход (страница 8)

– Матушка, прием, – послышался высокий голос монахини Тамары, – там есть где встать с нашими машинами? Или, как всегда, импровизируем?

– Да, там было несколько кемпингов для туристов. Нет, не импровизируем, благословил настоятель Гавриил. Как слышно?

– Звучит хорошо, Спаси Господи, – ответила Тамара и отключилась.

На рассвете мы увидели вдали следующую горную гряду – вершины кое-где еще под снегом, а иные уже оттаяли.

Впереди показалась заснеженная вершина Глоуб, издали похожая на двугорбого верблюда, словно подававшая знак единственной и последней встрече двух монастырей. Справа и слева поднимались многочисленные горные отроги. Бедные одинокие домики жались к самым краям дороги. Прямая, как стрела, ветка железной дороги беспощадно рассекала пространство.

Рассвет медленно выбеливал восток. Солнце поднялось из-за восточной горной гряды заповедника Гила Бокс (Gila Box)[18], осветив покинутый монастырь. Теплыми пастельными тонами заиграли терракотовые черепичные крыши главного храма Успения Богородицы и монастырских построек, утопающих в кронах деревьев, густо разросшихся за последние пятьдесят лет. Лучи нового дня осветили все еще заснеженную вершину горы Грейам (Graham). Тонкий дымок после пожара все еще поднимался в небо на месте сгоревшей часовни святого Иоанна или, как называли ее на старый манер, st. John. Монастырь был пуст. Птицы пели так же, как и всегда, не заметив ни перемен, ни пожара, для них существовал только новый день, и вряд ли они помнили вчерашний. У них в этом мире не было никаких забот. Оставшаяся живность только проснулась и ждала своего положенного завтрака и выгула. Разве что петухи в курятниках, недосчитавшиеся своих курочек, горланили больше прежнего. Собаки в загонах сидели тихо. Они никогда не узнают, что достались в наследство братьям Гонсалесам.

Внизу на холмах расстилались пестрые ковры цветов и разнотравья. В этом году пустыня постаралась собрать полную палитру красок и заполнить все пространство широкими мазками, даже там, где никогда ничего не цвело. Весна здесь длится с конца февраля по апрель и совпадает по времени с православным Великим постом. Температуры мягкие, дождей мало, часто ветрено.

Это главный сезон цветения для большинства самых разнообразных растений. В теплые сырые годы в феврале зацветают зимние однолетники – маки, люпины, пурпурная кастиллея. Красочные покрывала, вытканные небесными мастерами, появляются примерно раз в десятилетие. Загадочную вспышку массового цветения нельзя предсказать даже за неделю до ее начала. Пустыня умеет удивлять.

К марту-апрелю, когда шторма утихают, в южную часть Соноры на несколько месяцев приходит горячая засуха. Дождей нет; май очень теплый и часто ветреный, а июнь – жаркий и спокойный. Легкие облака не дают осадков, а земля раскаляется как печь. Из растений остаются цветущими и плодоносящими только сагуаро, предгорная паловерде и железное дерево. Встает великая сушь, когда тяжко не только человеку, но и каждой былинке.

К июлю тропические ветра приносят частые и обильные ливни. Осенью – опять засуха, а зимой – с декабря по февраль – солнечные, мягкие дни перемежаются ветрами, приносящими легкие дожди, которые местные называют «equipatas» (лошадиные копыта), по звуку капель. Они приходят с севера, с южных границ тихоокеанских берегов. Снег идет очень редко, может быть, всего несколько ночей в год.

Равнины Соноры – ряд очень широких долин между горными хребтами. Здесь более густая растительность, чем на Аризонском нагорье. Высохшие долины чередуются с горами, похожими на хаотичные нагромождения камней, как будто гигантский экскаватор без разбора насыпал валуны в большие кучи.

«Пустыня торжественно провожает нас с насиженного места», – думала я, пытаясь не заснуть за рулем и нащупывая рукой рацию.

– Майкл, прием, скоро поворот на Глоуб. Налево, не пропустите. У вас нормально навигация работает?

– Нормально, я уже точку поставил на кэмпинг Кельнер.

Свернули с трассы, переехали ручей. Дорога начала резко сужаться и петлять змейкой среди предгорных поселений, поднимаясь все выше. Дома закончились, дорога упорно вела вверх. Внезапно закончился асфальт, предложив дальше трястись по проселку.

– Кто-нибудь желает испить милкшейк? – ворвался в эфир с очередной шуткой Майкл. Ему ответили в том же духе:

– Сейчас пост, выпьем на обратной дороге.

– Майкл, давайте мы остановимся здесь, у ручья. Поезжайте вперед, разведайте для нас место – вдруг там нет ничего и надо будет другое искать, а разворачивать все машины неудобно, – вмешалась я.

– Как скажете, матушка, – бодро просипел в рацию Майкл и скрылся за поворотом.

Сестры вышли размяться, присели у ручья, подставляя уставшие лица утреннему солнцу. Со стороны их можно было принять за туристов, высматривающих площадку для пикника.

Майкла не было минут сорок. Все уже начали волноваться, когда он наконец появился.

– Миша, все в порядке? – с тревогой спросила я. Мишей я называла только своего покойного мужа и сейчас сама не поняла, как у меня это вырвалось. Между Майклом и мужем не было ничего общего…

– А-а, заплутали маленько! Оказалось, не туда свернули. Чуть не уехали на пик, потом развернулись, нашли тот самый кэмпграунд – там речка, площадка большая, удобная, место для всех есть. Мне Даниил подсказал, куда свернуть надо, острый глаз, как у орла. Чего стоим? Поехали за мной, по машинам!

Было очевидно, что Майклу хотелось проявить свои лидерские качества. В этом походе он старался быть не просто полезным, но и единственным, сильным, незаменимым.

Сестры, немного потоптавшись, вновь расселись по машинам. Взревели двигатели, караван натужно тронулся вверх по грунтовой горной дороге, оставляя за собой завесу пыли. Минут через двадцать прибыли на место, расположились лагерем. Спать никто не пожелал: солнце давно стояло высоко. Каждому хотелось не только занять себя делом, но и понять и принять новые обстоятельства.

Кто-то ушел к ручью помолиться и набрать воды, кто-то бродил по окрестному лесу, собирая хворост. Бим резвился с Даниилом, к ним присоединилась и Ангелина. В свои почти тридцать три года она все еще походила на подростка. Ее детская простота и умение находить радость в самых простых вещах завораживала и удивляла одновременно.

Единственным, кто заснул крепчайшим сном младенца, был неподражаемый отец Роберт. Он устроился на полу в храмовом автобусе, подложив под голову собственный ботинок, и уютно сопел. В таком виде я его и обнаружила. Взяла подушку, лежавшую рядом на водительском сиденье, и хотела тихо, не разбудив священника, подложить ему под голову. Отец Роберт мгновенно проснулся, схватив меня за руку. От неожиданности я вскрикнула:

– Отец Роберт, дорогой, как вы меня напугали! Зачем же вы ботинок под голову положили? Я хотела вам вот подушку…

– Ха-ха-ха, – рассмеялся, не вставая с пола, священник. – Моя геронтисса, вы так любезны. Я вас обожаю за вашу любовь к людям. Да вознаградит вас Господь!

– Полно вам, – я поднялась с колен. – Хотите – берите подушку, хотите – нет, как вам удобно. Почему бы не взять два ботинка?

– А я и возьму: пара ботинок гораздо удобнее вашей подушки.

– Как знаете.

Отец Роберт в будущность свою католическим священником однажды попал в весьма неприглядную историю, которая изменила всю его жизнь. Произошло это как раз в начале развернувшейся кампании по толерантности. Пять лет назад МОСГ, вступив в полную силу, стал издавать указы мирового уровня.

В первые годы новорожденная организация декларировала общие идеи мира во всем мире, единства и равенства народов, интернационал, попытки отмены национальностей как таковых. Но постепенно ее политика стала приобретать конкретные жесткие формы. Люди потеряли возможность выбирать себе власть, это считалось первым достижением на пути к миру.

С принятием Мировой Конституции приняли и тот самый закон о толерантности, ставший главным яблоком раздора, который лоббисты протащили, как только МОСГ обрел вес и мировое влияние.

Поначалу мало кто понимал, что конкретно позволяет или ограничивает этот закон из-за туманных и обтекаемых формулировок. За вероисповедание не преследовали, как это было в былые нецивилизованные времена гонений и притеснений, но несогласие с общемировыми человеческими ценностями и гуманистическими достижениями стало считаться преступлением. Некоторое время было непонятно, что же это за гуманистические ценности, но вскоре вышли довольно жесткие пояснения и поправки к Конституции. Из них следовало, что мирное, свободное и безопасное общество будет построено только при условии, что в этом обществе нет места Богу с его заповедями и понятием о грехе, покаянии, добре и зле. Теперь вопросы морали и нравственности – прерогатива исключительно власти. Только власть решает, где заканчивается религиозная свобода и начинается закон. Несогласные с этим должны находиться вне общества, как носители опасности для основ новой идеологии. Это и стало причиной появления сопротивленцев и новых гонений на верующих.

Однажды отец Роберт из маленького городка в Северной Калифорнии с немногочисленными прихожанами служил воскресную мессу. После чтения Евангелия он по обычаю вышел с проповедью, планируя сказать очень веское слово на злобу дня. Собравшись с мыслями, выдержав привычную паузу и расправив листок с заранее подготовленной проповедью, он произнес: