Юлия Сысоева – Исход (страница 7)

– Мы так всегда делаем, когда цыплят на маркет вывозим, – пояснил старший из братьев.

Собаки же тем временем бесновались все сильнее. Некоторые долаялись до хрипоты, скалили зубы и пускали слюну, другие продолжали заходиться громким лаем и биться о решетки вольера. Один Бим не лаял. Он тихо лежал на полу вольера, положив морду между своими шестипалыми передними лапами, и с грустью смотрел на все происходящее, приподнимая то одну бровь, то другую.

– Сестры, проверьте все еще раз! Все теплые вещи забираем, одеяла самые теплые берем, обувь самую удобную, лучше для хайкинга. Нет ботинок? Одеял не хватает? Поищите еще в рухольной.

«Надо бы зайти в келию, собрать свои вещи, выпить таблетку от головы, хоть немного выдохнуть, – думала я, морщась от ощущения сидевшего внутри черепа краба с клешнями и переводя взгляд с одного дела на другое, не зная, за что хвататься. – Надо еще проверить, как идут дела в храме у Ангелины с сестрами, и появился ли там отец Роберт, все ли святыни собраны и упакованы…»

– Матушка, упаковка закончилась, иконы не во что оборачивать, – доложила по рации сестра София. – Прием, матушка!

– Слышу, слышу, простыни берите, скатерти, покрывала, заворачивайте и выносите в автобус!

Рация зашипела и отключилась.

Я вошла в прохладную келию (кондиционер работал на полную), перевела дыхание, осмотрелась по сторонам. Мамин крест, иконы, лампада. Тишина. Все как всегда. Даже не верилось в то, что происходящее сейчас в монастыре – не сон. Вот она, реальность: тихо, прохладно… Сейчас я опущусь в кресло, закрою глаза – и бредовое видение уйдет. Я встала на колени перед иконами, постояла так молча. Потом достала таблетку, налила воды, выпила сразу целый стакан, налила еще.

Опять ожила рация в кармане.

– Матушка, надо решить, какие иконы с собой взять, какие оставляем и переносим в деревянную церковь, – как птичка, чирикала Ангелина.

Когда я слышала тонкий васильковый голосок Ангелины, мне всегда казалось, что это голос Мэри. Иногда это утешало, иногда тяготило.

«У монаха нет прошлого», – повторяла я мысленно, но прошлое так и не отпускало все эти годы. Я вспомнила никелированную кнопку звонка: «Не сработала кнопка, прошлое, как призрачная тень, зашло в монастырь вместе со мной».

– Матушка, прием, как слышно?

– Да слышу, слышу, сейчас подойду и все разберем.

Провизией занялась Тамара – монахиня средних лет, крепкая, энергичная, полная, низенькая, похожая на реактивный колобок. С присущим ей строгим абсолютизмом она была беспощадной и к себе, и к другим. Выражением лица Тамара походила на важную индюшку, знающую обо всех делах на птичьем дворе. Ее осведомленности мог позавидовать любой начальник. Она это понимала и особенно ценила себя за это. Я и не помышляла ее контролировать, абсолютно уверенная, что Тамара все сделает четко и с педантичной точностью.

С Тамариными организаторскими способностями и навыками ей бы игуменьей быть. Монастырь бы сиял порядком! Я не умею так блестяще организовывать ни себя, ни других. Тамара же многозаботливостью и проворностью напоминала мне Евангельскую Марфу: за словом в карман не полезет и, если надо, сделает замечание самому Спасителю: «Господи, или Тебе дела нет, скажи сестре, и пусть поможет мне»[13].

Провизия под руководством Тамары была собрана и упакована безукоризненно. Она властно командовала братьями Гонсалесами, оставшимися помочь таскать тяжести, видя, что сестры падают с ног, а Майкл один не справляется. Ее высокий голос с переходами на фальцет резал уши, а прямоугольные стекла очков бликовали так, что казалось, будто Тамара мечет искры из глаз.

Поздно вечером готовились к последней службе, вечерней и литургии Василия Великого, как положено по уставу в этот день. Стены в храме непривычно зияли бледной пустотой на месте снятых икон, а их безмолвие становилось слишком осязаемым.

Печально ударили в колокол. Робкий свет лампад и свечей бликовал теплыми отсветами на сосредоточенных лицах сестер. Прятали слезы, прятали лица. Момент тайной вечери, совершенной Христом в Сионской горнице, – это личное переживание. Общение, которое происходит только с Господом наедине. Его прощание с учениками и восхождение на Голгофу. Это была та самая ночь, когда Христос был предан, взял хлеб в руки, благословил и преломил его, дав апостолам… Первая литургия, совершенная Господом на Земле… а потом надо было уходить.

Пели тихо и торжественно. Собаки, обессилевшие за день, умолкли, пустыня немела под выгнутым куполом черного неба. Луна взошла, осветив пустынные холмы равнодушным ледяным блеском. Холодно. Сизые тени поползли по монастырскому кладбищу и каменным стенам построек. Из окон храма выливался на улицу нежно-трепетный свет горящих свечей. Он сливался с лунным свечением, растекаясь по земле золотистыми ручейками. Все замерло в ужасающей таинственности момента.

Отец Роберт возглашал:

– «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, еже за вас ломимое во оставление грехов… пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вас и за многих изливаемая во оставление грехов».

Из храма выходили, опустив головы, хотелось молчания. Тихо рассаживались по приготовленным автобусам.

Глава седьмая

Распахнутые монастырские ворота медленно выпустили караван машин в глубокую ночную пустыню. Мы уезжали – как еврейский народ вышел ночью, чтобы никогда не вернуться назад. Зашла луна, забрав с собой остатки скупого света. Теперь лишь свет фар выхватывал из темноты раскинувшиеся драконьи лапы кактусов. Потревоженные зайцы спешили скрыться в кустах.

Колонну возглавил Майкл с сыном Даниилом на своем траке. Затем цепочкой шли три автодома, на пять человек каждый; один автобус, отведенный под храм, куда поместили все для богослужения и даже успели наспех сделать подобие алтаря, где можно было служить литургию. Далее ехали грузовичок с хозяйственным скарбом, дополнительным баком для дозаправки топливом и прицепом для кур, и мой старый джип. Все машины были под завязку набиты вещами и всем необходимым. Отец Роберт пожелал ехать в храмовом автобусе, а сестры, кто не был за рулем, разместились в автодомах.

– Сестры, поспите, пока едем, на рассвете найдем место для отдыха, поменяем водителей, – произнесла я по рации.

Наступившую тишину вновь нарушил взволнованный голос замыкающей Ангелины, которая ехала в джипе.

– Сестры, сестры, прием, там Бим бежит за машинами, там Бим! Надо остановиться!

Я посмотрела в зеркало, но увидела только размытые огни фар, идущих сзади машин.

– Тормозите.

Остановились. Ангелина выпрыгнула из джипа. Навстречу, чуть не сбив ее с ног, радостно виляя задом и скуля, бросился Бим.

– Ну, вот, видите, он не захотел оставаться, не захотел, он с нами! Бим, скорее впрыгивай в машину! – восклицала Ангелина.

Не успели усесться по машинам, как на горизонте со стороны монастыря показалось оранжево-красное зловещее зарево. Оно набирало силу, словно пытаясь растопить густой гудрон ночного неба.

– Что это? – прошептала Ангелина. Сестры высыпали из машин, пронесся шепот, как шелест листьев.

Я обняла напрягшегося всем телом Бима, который успел выпрыгнуть из джипа, потом резко встала и голосом, вдруг ставшим стальным, скомандовала:

– По машинам! Нам надо ехать. Хватит зевать по сторонам. Это всего лишь деревянные стены старой церкви. Едем.

Только мы с Гонсалесом знали, что часовня сегодня-завтра должна сгореть. Старый хитрый лис сделал свое дело, как и обещал. Он не только поджег деревянную церковку, с которой когда-то начал строиться монастырь[14], но и выпустил Бима.

Ехали проселочной дорогой в полной тишине, старались не оглядываться. За спиной разыгрывался ужас, от которого все сжималось внутри. Жена Лота обернулась назад, она хотела посмотреть на пылающий город, где прошла ее жизнь. Не все, что находится на сердце, нужно облекать в слова, не на все надо смотреть, прощаясь. В любимый монастырь нам больше не суждено вернуться. Надеялась ли жена Лота на возвращение? Может, и надеялась, может, не верила, что ее город горит, – и обернулась. Воннегут писал, что испытывает симпатию к жене Лота. Почему? Потому что она не смогла не обернуться, не смогла пройти мимо и не посмотреть на страдания людей. И это было очень по-человечески. Но оборачиваться нет смысла: это ни к чему не приводит, кроме лишних страданий.

Выехали на асфальт. Караван двинулся в сторону Саффорда[15]. Саффорд – тихий, бедный городок американского Запада из тех бесцветных поселений, где ничего никогда не происходит и непонятно, что в нем делать, кроме возделывания урожая на полях. Улицы не освещены, в домах еще горят редкие огоньки, готовые вот-вот погаснуть с восходом солнца. Совсем скоро город начнет просыпаться и жить своей незатейливой трудовой жизнью. Сразу за городом потянулись бесчисленные свежевспаханные поля и оросительные каналы.

Сестер от усталости клонило в сон. Все, кто не был за рулем, задремали. Стресс, суматоха прошедшего дня и напряжение бессонной ночи наконец дали о себе знать.

Через два часа дороги общую дремоту мне пришлось прервать:

– Сестры, у нас скоро остановка. Гора Глоуб (Globe)[16]. Сейчас с нами связались братия монастыря святого Антония[17]. Они скоро выезжают, благословляют встретиться, это лучшая точка, где мы можем пересечься. Я еще не поняла, куда они едут, но не на Аляску точно. При встрече все узнаем. Еще хорошая новость: стоим на горе до Пасхи и послужим все оставшиеся страстные службы с братьями, Бог даст, и встретим Пасху. Слава Богу. Конец связи.