Юлия Сысоева – Исход (страница 9)

– Как только грех становится нормой, теряются ориентиры, гаснет тот маяк, который призван завести корабль в тихую гавань и оградить от крушения. Ныне же грех не только признали нормой, но и запретили покаяние. Грех теперь нельзя называть грехом. Только закон может регулировать данные понятия: есть не грех перед Богом, а ответственность перед законом. Мы не отвергаем ответственность перед законом, когда он стоит на страже правопорядка. Но какой абсурд, дети мои! Какой абсурд! Отменять ответственность пред Богом! «Не судите, да не судимы будете»[19], ныне безумцы истолковывают этот стих как тот самый запрет на осуждение и притеснение индивидуальных выражений личности, но и это еще не все. Только вдумайтесь в данное безумие: покаяние запретили, потому что самого греха, по их мнению, не существует, – отец Роберт развел руками. – Что бы ни делал человек – никакое деяние теперь не может называться греховным, есть только ответственность перед законом. И на их птичьем языке это называется борьба со злом. Они изобрели чудовищную терминологию. Отмена понятия зла теперь является борьбой со злом. Где же здесь логика? А я вам скажу, в чем их логика, и почему богоборческие силы так ополчились именно на эти понятия! – Отец Роберт вновь развел руками, обратившись к прихожанам, и продолжил; – даже традиционно порицаемые обществом деяния вдруг встали в ранг допустимых и охраняемых законом. И здесь мы наблюдаем оксиморон или деление на ноль. Возьмем брадобрея, который должен брить тех, кто не бреет сам себя. Что делать брадобрею с самим собой? Например, если церковь осуждает прелюбодеяние, считая это грехом, и призывает любодеев к покаянию и изменению своей жизни, а в законе это не является преступлением, то церковь нарушает закон и уже по закону должна нести ответственность за такое мнение. Или некий гражданин хочет жениться на своей собаке, – по церкви прокатился смешок. Отец Роберт подождал полной тишины. – Закон ему это позволяет, а церковь препятствует, то такая церковь должна быть либо уничтоженной, либо согласиться с законом о свободном гражданском выборе, например, желании обвенчаться со своей собакой, и предоставить гражданину данную услугу. Более того – эта услуга обязана называться таинством венчания и никак иначе!

Отец Роберт сделал многозначительную паузу, довольный красивым пассажем, подождал, пока по залу вновь прокатится одобрительный смешок, и продолжил, по очереди переводя взгляд с одного на другого, словно обращаясь лично к каждому:

– Именовать человека по названию его конфессии тоже запретили. Поэтому мы, христиане, называемся либо «несогласными», либо «сопротивленцами». То есть формально верить ты можешь во что угодно, а вот гласно именовать себя христианином или кем-то еще не соответствует законам равенства и толерантности. Это противоречит не только здравому смыслу, но и всему учению Христа! – Священник поднял указательный палец в воздух, что означало: «минуточку внимания», и продолжил; – «Кающемуся Господь дает мир Свой и свободу любить Его», как сказал подвижник восточной церкви преподобный Силуан Афонский. Именно поэтому покаяние подпало под основной запрет, как запрет человеческой свободы в любви к Богу! – Отец Роберт замолчал, оглядев своих прихожан, и отметил, что сказано было очень сильно и современно.

И в этот момент на задних рядах послышался нарастающий шум, кто-то из прихожан вскрикнул. В костел ворвалась женщина. Из одежды на ней не было ничего, кроме высоких ботфортов на огромной платформе, имитирующих коровьи копыта. Обритая наголо голова обезображена татуировками и пирсингом. Она стремительно пронеслась между рядами скамей, кривляясь, запрыгнула на престол и приняла самую бесстыжую позу. Она нагло взирала на оцепеневших прихожан и потерявшего дар речи пожилого священника.

Но на этом мизансцена не закончилась. В храм с гулом и визгами вошли еще десятка два человек, одетых в невообразимое тряпье, и пояснили, что они – общественные наблюдатели, и что в рамках нового закона о толерантности собрание верующих не может и не имеет права мешать никакому человеку проявлять свою идентичность и самовыражение. И что это существо по имени Оно должно быть принято данным христианским собранием с пиететом и уважением.

Действительно, толпа самовыражающихся фриков действовала полностью в рамках нового закона. Без сомнения, они снимали происходящее на видео, транслировали в прямом эфире и угрожали вызвать полицию и привлечь к ответственности всех прихожан и священника, если кто-то из них потребует прервать акт самовыражения и очистить помещение. Заикающимся голосом, чтобы не допустить дальнейшего кощунства, священник сделал вид, что служит, но на самом деле не стал продолжать мессу. Он только благодарил Бога, что кощунники вошли в церковь в конце литургии слова, и что самая важная евхаристическая часть не успела начаться. К счастью, фрики не разбирались в богослужении и отличить настоящую мессу от ненастоящей не могли. Но в следующий раз могли прийти и продвинутые общественные обозреватели, и что тогда? Власти и полиция будут защищать церковь как организацию только в случае подписания с ними соглашений. А это невозможно. Христиане должны быть покорны власти только до того момента, пока власть не требует от них нарушения Божьих заповедей.

В тот же вечер отец Роберт собрал свои вещи, запер церковь на замок, сел в машину и уехал в Аризону, в греческий монастырь святого Антония. Нельзя сказать, что, поворачивая ключ в замке своей церкви, он собирался уезжать навсегда. Но в Аризону его давно приглашал давний друг, игумен Гавриил. Отец Роберт давно мечтал побывать в этом, по слухам, удивительном месте, но прежде никак не мог собраться. Сейчас же ему хотелось бежать, как от огня, от «поноса толерантности», чтобы хотя бы вдохнуть чистого воздуха и привести в порядок разрушенный строй мыслей.

Дорога петляла среди гор, где, неподвижно подняв «руки», стоят кактусы, проплывают редкие ранчо, оросительные каналы. И дорога понемногу начинала успокаивать отца Роберта. Включив бессмертную музыку Баха, он углубился в созерцание. И уже не видел смысла оставаться священником и служить дальше. Всему когда-то наступает конец.

– Дальше будет больше, – вслух рассуждал отец Роберт. – Я не способен выдержать такие кощунства над моей верой. Я слишком слаб для этого. Они меня сломают рано или поздно, а я этого не хочу. Я не для того служил всю жизнь, чтобы сломаться в старости. Что я тогда скажу Господу моему?

На подъезде к монастырю святого Антония замелькали стройные ряды оливковых плантаций, сменяющиеся веселыми апельсиновыми и лимонными деревьями. Старый отец Роберт приободрился и даже прибавил скорость.

Священник пристроил свой потрепанный минивэн на монастырской парковке. Выйдя из машины, опустился на колени, воздел руки к небу, подражая соседнему кактусу, и с выражением воскликнул: «Войду в дом Твой, поклонюсь святому храму Твоему в страхе Твоем. Господь, Ты мой покров, Охрана и покой. Навек Тебя благодарю, Тебя я восхвалю!»[20]

Старый священник созерцал сад, слушал птиц, журчание воды и гул многочисленных пчел, пасущихся в ветвях цветущих деревьев, и на него снизошло успокоение. Никогда прежде он не испытывал такого покоя. Аккуратные монастырские постройки и красивые фонтаны – не самоцель людей, собранных в одну общину. В монастыре нет ощущения, что приезжаешь на ферму или ранчо, где все трудятся от рассвета до заката. Здесь на первом месте – молитва и стяжание мирного духа.

Так и отец Роберт, бежавший от безумия обновленного мира, неожиданно для себя попал в другое измерение. Вся суета мира, где люди, бегающие, как белки в колесе, задыхаются от смога чувства собственной важности и проблем, вдруг остались далеко-далеко, в песках раскаленной пустыни. Он бежал в надежде просто скрыться, зажмурить глаза, не слышать и не видеть, что там происходит, но нашел гораздо больше: дивный сад, уголок земного рая. С чем еще можно сравнить восхищение и восторг человека, бежавшего, например, из тюремных застенков и попавшего в прекраснейшее место? Тогда же отец Роберт понял, что приехал не в гости к другу, а домой, и останется здесь жить. Он не вернется назад. Никогда.

Старого священника приняли ласково и для начала поселили в мужской гостинице для паломников. Отец Гавриил был несказанно рад встрече со старинным товарищем. Где и как они познакомились, история умалчивает, ни один из них об этом не заговаривал ни разу, но отец Гавриил и отец Роберт могли бы похвастаться многолетней и многотомной перепиской, в которой спорили и обсуждали все аспекты восточного и западного вероисповедания. Пожив в монастыре, отец Роберт всем сердцем почувствовал ту самую благодать, о которой так много был наслышан и много читал у отцов Восточной Церкви. Ему и раньше хотелось приоткрыть для себя эту таинственную завесу, заглянуть за нее хотя бы одним глазком, испытать – что же это такое? И завеса отдернулась самым непредсказуемым и неожиданным образом.

Отец Роберт через пару месяцев перешел из католичества в православие и по канонам церкви был принят в сущем сане.

Глава восьмая

Стали собираться на завтрак. Решили по возможности готовить на кострах. Автодома были оборудованы кухнями, туалетами и душем, удобными спальными местами, но ресурсы необходимо было беречь, ведь впереди путников ждали тысячи миль дороги. К тому же костер, собирая всех вокруг себя, еще и сплачивал людей.