Юлия Сысоева – Исход (страница 3)
Странный год начался со странного Рождества: пустыню на три дня замело снегом по колено, словно укутав ее в саван. Сейчас явилась и необычная пышная весна.
В этом году на Пасху паломников очень мало, не то, что в прошлые годы. Утром разместились несколько женщин, точно их не запомнила. Мужчина с мальчиком лет восьми-десяти. Кого-то этот мальчик мне напомнил. Не важно. Обычно к Пасхе монастырь переполняется, но почему-то не в этом году. И хорошо, все к лучшему. Не всегда радуешься многолюдству. Скорее наоборот. Хочется и радость с другими разделить, и побыть в тишине. Такая дилемма. Страстная неделя только началась, впереди насыщенные, напряженные службы, а потом Пасха. Обычно испытываю страх перед наступлением Страстной недели, перед этой неосознанной необходимостью пережить страдания вместе с Христом. Перенестись туда, в то время, в Иерусалим, на Голгофу.
Наш любимый с Мишей режиссер так точно передал боль этих страданий. Именно боль. С некоторых пор боль стала запрещенной. Человек не должен ее испытывать, даже если ему на самом деле больно. Человек должен отрезать мозг от нервов, должен перестать чувствовать, должен находиться в комфорте и безопасности. Только мы не рассчитываем на комфортное существование: ведь его, как правило, не бывает.
Тревоге и усталоти свойственно накапливаться. Неопределенность в жизни вызывает тревогу, которая забирает силы. Усталость не дает мыслить, разум плывет по течению. Всегда это замечала, когда силы на исходе. Ожидание неизбежного, понимание, что нельзя расслабляться, и еще большее утомление, и отрицание худшего сценария. Когда психика говорит: «не сейчас», «не тронь меня». Словно стоишь над пропастью, надо прыгать и лететь, но не сейчас, еще немного, еще пять минут, хотя бы две минуты, хотя бы один вдох… Это не страх, нет, это безысходность. Когда кажется, что не можешь двигаться, не можешь жить, дышать, а хочешь погрузиться в сон разума, уйти от неизбежности.
Тревога нарастала все больше с каждым годом. Она шла словно из недр земли, из Инферно. Нет, не последние заморочки правительства возбуждали эту тревогу, а ожидание начала больших бедствий, тех, что сковывают сознание, парализуют волю. Ожидание. Выбор между Христом и миром становился слишком трудным, если относиться к жизни привычно просто и рационалистически, думая, что ошибки не несут глобальных последствий.
Новое религиозное мышление. К нему нас двигали годами, шаг за шагом. Оно привело к нивелированию самого смысла и сути покаяния. Приходи таким, какой ты есть, а мы обязаны принять это. Не покаяние для спасения души, а принятие греха как нормы, как бы полное упразднение греха, стали называть христианской любовью. Новый мир – мир Фауста, лишенный каких-либо моральных ограничений. Мир свободы богоотступничества. Мы это увидели.
«Иди и больше не греши», – так сказал Спаситель женщине, спасенной от побивающих камнями. Сейчас же скажут: «Иди и делай как раньше, как хочешь, все будет хорошо». Подмена понятий и попытка усидеть на двух стульях привела многих к номинализму, иссушающему, словно печным жаром, живую влагу веры. Мы не заметили, в какой момент грамматика стала важнее души. Спор за душу Иова с Сатаной – это спор о том, сохранит ли Иов веру, если у него все отнять, а спор за Фауста между Богом и Мефистофелем – о том, что Фауст ни перед чем не остановится в своем стремлении обрести сверхзнания.
На деле это обернулось запретом самой возможности покаяния, попыткой через запрет таинства проникнуть в сердца людей, санкциями к тем церквям, которые продолжали принимать кающихся. Новые гонения пришли в мир мягкой кошачьей поступью.
Нас, несогласных с новым религиозным мышлением, назвали «сопротивленцами», с каждым годом все жестче и жестче притесняя основные мировые конфессии. Но те, что сдались под натиском давления, согласившись с провозглашенными мировыми человеческими ценностями и признав их, сейчас в еще более худшем положении.
Рваные мысли всегда приходят перед погружением в сон. Мыслям не за что зацепиться, они скользят, словно альпинист по ледяной стене. Одна сменяет другую до тех пор, пока мозг, перегруженный информацией, не начинает отключаться. Я не могла больше сопротивляться падению в сон, новый вдох унес сознание в тень. Тяжесть, словно свинцом, вдавила меня в кресло и потянула вниз, глаза закрылись, мысли растворились.
Глава третья
Из ступора меня вырвал визгливый, как скрежет тупого гвоздя по стеклу, звонок телефона внутренней связи. В ту же минуту в келию без стука и положенной молитвы ворвалась раскрасневшаяся и взъерошенная, с выбивающимися из-под платка волосами инокиня Ангелина.
– Матушка, – задыхаясь от бега, закричала она, – матушка, беда! Матушка, беда!
Я резко вскочила с кресла, едва не потеряв сознание: голова закружилась, в глазах потемнело. Прижав холодные пальцы к пылающему лбу, еле слышно спросила:
– Что случилось?
– Военные, очень много военных у ворот монастыря! Звонили в домофон, требовали немедленно открыть ворота, говорят, что у них какое-то предписание и… и… что они уполномочены войти на территорию и без разрешения! Я сказала, что здесь частная территория, а они сказали, что если я немедленно не открою ворота, то они войдут силой и это будет расценено как сопротивление и препятствие… – Ангелина захлебнулась воздухом, хватая его ртом, как рыба, выброшенная на берег, и, выкатив в ужасе глаза, закачала головой.
– Спокойно, Ангелина, не надо так кричать.
Я сдавила пальцами пульсирующие виски, пытаясь унять головокружение, и всмотрелась в экран монитора. Монастырский двор и парковка для паломников быстро заполнялись военными джипами и вооруженными солдатами, как заполняется водой бассейн из открытого пожарного гидранта.
– Сейчас мы к ним выйдем. Зови Тамару и Ксению, они пусть тоже выходят со мной. Остальным скажи сидеть по местам и не выходить, что бы ни случилось. Надеюсь, военные приехали с какими-то пустыми формальностями, – бросила я, стремительно выходя из келии. Успокаивая Ангелину, понимала, что на этот раз пустыми формальностями вряд ли обойдется.
Из первой машины выпрыгнул высокий, крупный командир с закрытым балаклавой лицом.
– Кто здесь главный? – прокричал он грубо, обводя недобрым взором четырех монахинь.
– Я, игуменья Вирджиния, – выступила вперед, стараясь сдерживать волнение. По крайней мере не показывать его ни перед сестрами, ни тем более перед представителями власти.
– У нас для вас предписание! Я, Джейсон Смит, Unit commander with the Constitution Defense Agency, уполномочен ознакомить вас с предписанием правительства Global Free States Association, обязательным к немедленному исполнению.
После третьей мировой войны человечество, пресытившись войнами и конфликтами, признало главной ценностью мир и безопасность. Но последовало за этим вовсе не мирное и свободное существование. Еще большее зло охватило разумы людей.
«Ибо, когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба, подобно как мука родами [постигает] имеющую во чреве, и не избегнут»[6].
Для восстановления изнуренной войной цивилизации и прекращения всех противоречий и столкновений, при поддержке прогрессивной общественности и крупных корпораций образовалась Global Free States Association (GFSA) или, Международная Организация Свободных Государств (МОСГ), – так гласили многочисленные пропагандистские лозунги, убеждающие планету, что только единством и объединением всех держав возможно прекратить насилие как явление. Искоренить его полностью.
Военные, перекрывшие вход в монастырь, замерли по стойке safehang, командир открыл планшет и стал зачитывать предписание. Порывы горячего, пахнущего терпкими травами пустынного ветра понесли клубы пыли в сторону церковной базилики. Зашелестели, а потом внезапно замерли кроны деревьев, словно прислушиваясь к происходящему. Лишь собаки не желали молчать, заходясь яростным лаем в своих вольерах. Монастырь в дикой Аризонской пустыне, населенный двумя десятками безоружных и беззащитных женщин, вынужден был держать собак. С наступлением темноты койоты, гиены, гигантские ящерицы, пустынные львы и пумы, обитающие в здешних безводных местах, выходят на охоту. Собаки исправно несли ночную службу, охраняя всю территорию по периметру от пустынных голодных хищников и от лихих пришлых людей.
Командир отряда никак не реагировал на нарушителей тишины. Казалось, это терминатор, вышедший из культового фильма конца восьмидесятых. На самом деле он человек, который просто выполняет свою работу, как любят говорить американцы. Вечером дома, как в голливудском клише, его ждет любимая жена и двое милых детей, и он скорее хочет отделаться от этого каждодневного, по горло надоевшего дерьма.
После формального представления полномочий и нескольких многозначительных пауз командир наконец зачитал само предписание, выданное сегодняшним числом монастырю и всем его насельникам. В документе говорилось, что монастырь, пять лет назад получив статус сопротивленческого, так и не предоставил контролирующим органам резолюцию толерантности, по которой мог вернуть себе легальный статус религиозного заведения. Из этой витиеватой терминологии (а новые власти очень любили сложную риторику) следовало, что время, данное на признание законов толерантности, на реабилитацию и снятие поражения в правах, истекало с сегодняшнего дня.