Юлия Сысоева – Исход (страница 5)
В храме ко мне подошла одна приехавшая семья, три послушницы и одна сестра, выразившие желание ехать домой. Потом мужчина с мальчиком.
– Матушка-игуменья, благословите с вами ехать, мы на своей машине. У нас почти новый трак повышенной проходимости, еще и груз поможем взять, – слишком бодро для такой ситуации отрапортовал паломник. Казалось, он предвкушает надвигающиеся приключения, как дети ждут долгожданного похода или каникул.
«Мужчина с ребенком… с нами?» – Я удивленно посмотрела на отца и сына.
Обычный монастырский богомолец средних лет, с виду – простой работяга, крупный, коренастый мужичок с медвежьей неуклюжестью. Его лицо не выражало ровным счетом никакой тревоги.
– Я понимаю ваше недоумение, – торопливо продолжил гость, – но если вы нас готовы взять, то мы едем с вами. Вам нужны мужские руки, а там, где творят такое беззаконие… Мы туда больше не вернемся, – сбивчиво объяснял он. Его сумбурная речь выглядела не очень убедительно, но допытываться до истинных причин его решения мне было некогда.
– Как ваше имя, простите, я не помню всех, – спросила я.
Мне показалось, что он выглядит надежно. Его добрые глаза внушали доверие. А может быть, я просто принимала желаемое за действительность. Хорошо бы спрятаться за такого в случае опасности, а то и переложить на его плечи часть ответственности. Возможно, это впечатление было внушено мимолетной женской слабостью, опасением, что будущие события окажутся нам всем не по силам. Так проявляется то самое упование на людей, за которое так хочется цепляться, как за спасительную соломинку.
– Майкл. Михаил… и отрок Даниил, – произнес мужчина по-русски, – паломники из Денвера, Колорадо.
– Вы говорите по-русски?
– Если трошки, то могу, – с улыбкой ответил Майкл, понимая, что его берут в поход.
Моего покойного мужа звали Михаил, а нерожденного внука хотели назвать Даниилом. Я сильно надавила пальцами на виски и снова прослезилась. Из-за спины Майкла выглядывал худощавый белокурый мальчик с большими, немного навыкате серо-зелеными любознательными глазами. Его щеки были усыпаны еле заметными веселыми веснушками, прямой ровный нос, тонкие губы, а личико казалось фарфоровым. Не мертвенным, как у кукол, а воздушным, полупрозрачным. Просвечивающие сосуды на висках, еле заметная тень под глазами только подчеркивали тонкость кожи. Что-то неуловимо аристократическое или ангельское было в этом ребенке, то, чего совершенно не наблюдалось в его отце, простоватом и незатейливом на вид.
Мальчик вновь спрятался за спиной отца, и видение исчезло.
– Да, я сказала, что каждый решает сам, мы не будем никому отказывать или отговаривать. Вы – взрослый человек, это ваше решение. Вы сами понимаете, насколько все сложно и мучительно, а возможно, и смертельно опасно. Я уверена, что вы все обдумали, – говорила, в глубине души уже желая, чтобы Майкл и его мальчик поехали с нами.
– Спасибо, матушка, мы постараемся оправдать ваше доверие. Обратно в мир мы не вернемся. Сказано, что не возвращайся взять одежду свою. Я только сейчас прочитал в сети: выселяют всех христиан и все христианские приходы, не признавшие новый закон о толерантности. Так, что и нас, мирян, рано или поздно попросят на выход.
– Вы сказали, уже сейчас выселяют? До нас новости так быстро не доходят, – переспросила я, пытаясь сосредоточиться. Пульсирующие второй час виски не давали покоя.
Майкл достал планшет, вероятно, желая показать новости, но меня перехватила Ангелина со списком вещей для сборов.
– Да полно тебе, Ангелина, не время обсуждать все до мелочей, остальное к Тамаре. Времени мало, а мне еще надо заехать к Гонсалесу.
И направилась к своему старенькому джипу.
Глава пятая
По пыльной узкой дороге я выехала из монастыря в сторону ранчо своего старинного друга Самуэля Гонсалеса. Монастырская дорога так и не была асфальтирована. Монахини каждый год думали об этом, но не стали тратиться напрасно. Решили, что нет легкого пути в спасительную обитель. Всех это устроило. Все равно асфальт тяжело приживается на жаре в пустыне.
Мысли вновь унесли меня на семнадцать лет назад. Тогда стояли совсем другие времена: последние вдохи свободы вероисповедания. Вера людей крепилась. Казалось, мир очищается после войны, череды стихийных бедствий и эпидемий… но нет. Это оказалась просто передышка, оттепель, затишье перед новым рывком зла в мир. МОСГ утвердил Новую Конституцию с так называемым законом о толерантности, который обещал быть каретой, а стал гнилой тыквой.
Самуэль, как всегда, принял меня, свою добрую знакомую, с радостью. Увидев, что я выхожу из машины, он расставил руки и заковылял по дорожке навстречу. Гонсалес был уже стар, но еще бодро держался, ходил без палочки. Ранчо давно управляли его сыновья, но последнее слово в семье все равно оставалось за ним.
Мы прошли в просторную прохладную кухню. Самуэль усадил меня в кресло и тревожно посмотрел из-под лохматых седых бровей. Мне нравился запах этой кухни: что-то очень родное, домашнее, как в деревне у бабушки.
– Что-то случилось, abadesa[8]? Догадываюсь, пожаловала не с добрыми новостями? – Сэм закашлялся.
– Беда. Приехала просить у тебя помощи… и, наверное, попрощаться.
Только сейчас я заметила, как сильно Гонсалес постарел. Лицо изрезали глубокие морщины, появились мешки под глазами, цвет смуглого лица сделался сероватым. В прошлую нашу встречу Сэм выглядел гораздо лучше.
– Тебе воды со льдом и лимоном? Или чего покрепче?
– Сэм, я в порядке.
– Значит, воды.
Протянув полный стакан воды со льдом, Гонсалес напряженно присел напротив в плетеное из ротанга кресло.
– Уже догадываюсь, что произошло: здесь слухи ходят быстро… Все было очевидно. Говорил я тебе, abadesa, еще пару-тройку лет назад: откажитесь от этой принципиальности, все равно не устоите. Вспомни, abadesa, кто снимал Иисуса с креста? Иосиф Аримафейский – тайный ученик, тайный, подчеркиваю, и Никодим тоже был тайным. – Сэм многозначительно поднял вверх указательный палец. – А те кто были явными, те разбежались, все, кроме женщин. Так и вам следовало стать тайными! Разве не это я вам говорил? Тайное нести легче, чем явное, зачем лезть на рожон? Мы же с вами понимаем, в каком мире теперь живем. Переоцените свои силы – погибнете, а так сохраните себя и других, кто с вами, – Сэм тяжко вздохнул, чувствовалось, что он не справляется с сильной одышкой. – Мы с тобой дружим семнадцать лет, я тебя насквозь знаю, почти как отец, можно сказать. Послушай старика, возьми свой шанс, успокой власти, скажи им то, что они хотят услышать от вас. Пойди, наконец, на хитрость, стань умнее!
Самуэль говорил по-английски с сильным испанским акцентом. Русский и испанские акценты очень похожи, и сейчас мне казалось, что через Сэма говорит моя мама. Хотя мы с ней всегда общались по-русски, я прекрасно знала, как звучит ее английский. Наверное, мама сказала бы мне сейчас то же самое. На секунду я испытала сомнения в правильности принятого решения, до боли стиснув в пальцах четки.
– Нет, Самуэль, поздно. Взявший плуг, не оборачивайся назад[9]. Помнишь, как обернулась жена Лота на горящий город? У нее там все осталось, вся ее жизнь, можно понять, почему она обернулась. Что с ней стало? Я всегда сочувствовала ей. Но здесь, Сэм, ты не прав. Я понимаю, ты мне это по любви говоришь, знаю, что добра желаешь, переживаешь…
– Ты не жена Лота, кхе, кхе, ты вообразила себя Моисеем! – подняв голос и белые брови, перебил Самуэль. – Слишком много берешь на себя! – уже прикрикнув, добавил он.
Сэм не умел говорить тихо, многолетняя жизнь на ранчо требовала громкого голоса.
– Когда я тебя первый раз встретил и вез до монастыря, знаешь, что подумал? Что ты сможешь многое, но можешь и не рассчитать своих сил, сломаться. Ты всегда была упертая, как мой старый мул, поэтому и стала игуменьей. Твоя предшественница, abadesa Сусанна, царство ей небесное, всегда все просчитывала, никогда не шла на риски. И сейчас не пошла бы. А когда ты встала на ее место, я сразу понял: ну все, держитесь… Прости меня, старика, боюсь за вас всех.
Вымучить улыбку у меня не получилось: видимо, страдальческая гримаса застыла у меня на лице, а кровь еще больнее прилила к вискам.
– Если бы я надеялась на свои силы, то не продержалась бы и года в монастыре. Вот ты Моисея упомянул, но он-то как раз на свои силы не рассчитывал. Он отказывался, но согласился с Богом, для него это был шаг полного отречения от себя. Собрать строптивый, непокорный и жестоковыйный народ и вывести его ночью в пустыню. Моисей вырос при дворе фараона, он жил в роскоши, как царский сын, не знал тяжких работ в поле. Представь, Сэм, такую картину! – Я подалась вперед, подняв перед собой руки. – Ночь, народ в полной дорожной экипировке поспешно ест Пасху, и выходит ночью в пустыню. Из своих домов, с насиженных мест… в пустыню, туда, где воют шакалы. Оставив за плечами всю привычную жизнь. Надо поднять сонных детей, вывести из домов ворчливых стариков, собрать блеющих овец, которые не хотят идти среди ночи. Сколько ропота, недовольства, бунтов пришлось терпеть Моисею, усмирять их каждый день и каждый час. Вот это трудно было. А мы монахи, у нас нет ничего своего на земле. Уйдем отсюда, придем в другое место, какое Бог даст, и точно так же будем молиться. Разве кто-то может нас отлучить от любви Христовой? Что нас-то здесь должно держать?[10]