Юлия Сысоева – Исход (страница 4)
Я и три монахини застыли перед военными. Ветер теребил полы наших одежд. Мы пытались уловить смысл зачитываемых фраз.
– В связи со всем вышесказанным выходит новое предписание. Все проживающие в монастыре, называющие себя насельниками, послушниками или гостями, не могут больше находиться на данной территории. Гости могут быть свободны. Насельники обязываются переселиться в зоны отчуждения. Вам выдается предписание в двадцать четыре часа покинуть монастырь. Церковная собственность и земли подлежат государственной секуляризации. Вы имеете право взять с собой личные вещи, провизию и хозяйственное имущество, а также транспортные средства для перемещения к пункту назначения. Международным бюро перемещений вам будет выдана заверенная маршрутная карта. Маршрутная карта сегодня появится на электронной учетной странице вашего монастыря, – офицер продолжал зачитывать документ.
После войны в мире появилось еще одно цифровое бюро слежения за перемещением граждан. Если раньше можно было путешествовать по планете, не ставя никого в известность, то теперь новая власть нагородила диспетчерских пунктов, куда граждане обязаны были подавать заявку на перемещение свыше ста миль дальностью.
«Безопасность превыше всего», – говорили власти. Все делалось для блага человечества и человека. Идешь в диспетчерский центр, регистрируешь маршрут и едешь, получив разрешение и маршрутную карту, как раньше в авиации.
Далее офицер зачитывал возможные зоны отчуждения, которые начинались на севере Канады, начиная с южной границы Аляски, уточнял, что монастырь выселяют именно на Аляску, и что при пересечении границы отчуждения монастырь получит точные координаты места проживания. Возвращение за границы отчуждения запрещено и невозможно.
– В случае неповиновения, – продолжил командир, – все находящиеся и оставшиеся в монастыре вне зависимости от возраста и гражданского статуса подлежат физической ликвидации. Какие-то вопросы? – сухо обратился он ко мне.
– Да, сэр, – произнесла я чужим, странно глухим голосом. – Правильно ли я поняла, что мы не можем оставаться на своей частной территории? – Сердце билось, но я старалась не выдавать волнения.
– Да, мэм, все верно. Сейчас вы получите предписание и еще раз подробно с ним ознакомитесь.
– А если мы примем решение остаться?
– Еще раз повторяю: все оставшиеся будут подлежать физической ликвидации. Поверьте, мэм, сопротивление бесполезно, вам лучше не идти на такой необдуманный шаг. Сохраните свои жизни. Правительство дает вам последний шанс, стоит им воспользоваться.
– Да, сэр, я поняла. Мы можем собрать вещи, сесть на свой транспорт и следовать по маршрутной карте на Аляску. Раньше границы отселения мы не имеем права оставаться жить. Все верно?
– Все верно, мэм, остановки допускаются только для отдыха по пути следования. Маршрутные удостоверения, которые будут подтверждать ваше легальное перемещение, вы получите в течение этих суток на электронную страницу учета вашего монастыря. Они дают гарантию беспрепятственного прохождения всех блокпостов на пути следования. Хорошего дня, мэм, и счастливого путешествия.
– И вам, – в растерянности, чуть слышно произнесла я.
Командир привычным прыжком вскочил в свою машину, дал знак другим – и кортеж, поднимая клубы пыли, с ревом вылетел за монастырские ворота.
Ветер принес запахи сухих трав, свежих цветов и многоголосье пустынных птах, воспевающих пустынную весну, и унося пыль и вонь выхлопных газов. Уставшие от лая собаки разом умолкли.
Глава четвертая
Шестнадцать лет назад в такую же цветущую пору я приехала сюда попуткой из Тусона. К воротам монастыря на своем ржавом пикапе меня подвез мой будущий друг Гонсалес. Я не думала оставаться в монастыре надолго, я вообще ни о чем не думала. Планов на жизнь не было. Когда жизни нет, то нечего планировать. Тогда ко мне только-только, робкими шагами начинали возвращаться цвета, запахи, звуки природы. За прошедшие после катастрофы месяцы я почти отвыкла от них. Всякий раз удивлялась, когда что-то начинала ощущать заново. Это было похоже на отходящую анестезию после удаления зуба – сначала не чувствуешь ничего, а потом постепенно начинает отпускать.
Я пришла в монастырь на Пасху 5 апреля 2048 года, спустя восемь месяцев после гибели семьи.
Буйство красок цветущей пустыни растапливало лед, сковавший мою душу. Тот год, как и нынешний, был годом особого цветения. Такое в пустыне встречается раз в несколько лет. Та самая редкая вспышка, когда словно по сговору зацветает все, что может цвести, играя всеми оттенками симфонию торжества жизни, ее возрождения, когда всякое дыхание и всякое биение жизни громогласно славит своего Творца.
«Я стою возле закрытых ворот монастыря, пытаюсь впитать тепло уходящего дня, а на самом деле тяну время, не решаясь нажать на никелированную кнопку домофона. Ворота, закрывшись за моей спиной, окончательно разделят меня с моим прошлым, они отрежут его от меня, как ножницы. Но какая разница, если я все равно умерла? Мертвых не режут. Или я сегодня шагаю в новую жизнь? Кнопка звонка смотрит на меня своим зеркальным глазом и, должно быть, не может понять, почему я медлю. Я смотрю на солнце, которое стремительно уходит за синеющую гору, проваливается туда, как в колыбель, протягивая ко мне последние розовые лучи. Я нажимаю кнопку домофона. Играет мелодия. Я надеюсь, что мне не ответят, меня не примут. Я развернусь и пойду назад по темнеющей дороге, до ближайшего мотеля… Мне открывают. Я делаю шаг, еще шаг – не оглядываюсь назад. Я слышу, как сзади тихо закрываются ворота, а впереди шумят эвкалиптовые деревья, потревоженные порывом теплого ветра.»
– Тамара и Ангелина, – обратилась я к сестрам, – собирайте всех в храме на молебен, а я пойду будить отца Роберта.
В прошлом году отца Роберта прислали служить в женский монастырь. Он был стар и слаб, но со службами все еще справлялся. Щуплый, маленького роста старик с седой, аккуратно подстриженной докторско-профессорской бородкой.
– Отец Роберт, молитвами святых отец наших… – громко постучала в дверь маленького домика, спрятанного под раскидистыми эвкалиптами.
В ту же секунду дверь распахнулась, и на пороге возник священник – в дорожных ботинках, но с епитрахилью. Ожидала увидеть его заспанным после отдыха, думала, что придется долго стучать, а отец Роберт может и не открыть. Последнее время он часто запирался в своей хижине и почти не выходил из нее – якобы по старческой немощи. Даже на трапезу редко оставался, уходя после службы к себе и не появляясь до самого вечернего богослужения. Сестры приносили священнику еду прямо в келию, он не открывал, пищу ставили на порог и уходили. Убедившись, что за дверью никого нет, отец Роберт приоткрывал дверь, высовывал в узкую щель руку и быстро забирал кушанье. К его затворничеству относились с пониманием, связывая его с возрастными чудачествами.
– Я здесь! – торжественно произнес отец Роберт, поднимая руку для благословения. – Я ждал этого момента, – еще торжественнее, словно выступал на сцене театра, добавил он. – Идемте. Восхождение на Голгофу началось! Трудный и тернистый путь, но нам предстоит его пройти. Надеюсь, цирк уехал? – Священник хитро подмигнул правым глазом, сменив пафосный тон на заговорщический. – Жаль, вы не спустили на этих мерзавцев своих верных псов. Вот они задали бы сукиным сынам хорошую трепку. Надрать бы им задницу!
– Вы все юродствуете, отец. – В носу у меня защекотало, как бывает, когда хочется заплакать. Хотелось сползти по стенке от бессилия. А лицо священника сияло восторженной улыбкой беззаботного ребенка.
– Я ждал этого момента, я жаждал его. Не плачь, дочь моя, – театрально закидывая руки, с отчерченной дикцией сказал отец Роберт.
Мы поспешили в храм, где в тихом недоумении уже собрались все сестры, послушницы и паломники…
– Дорогие мои, я не буду долго говорить. Мы получили предписание от властей и должны покинуть монастырь в течение суток…
Послышались всхлипы и вздохи. Я подождала, пока все умолкнут, перевела дыхание, пытаясь собраться с силами.
Кажется, по моим щекам потекли слезы. Я не плакала много лет, с того самого времени катастрофы, когда первый раз расплакалась в соборе, стоя у мощей святого Иоанна Шанхайского. Справившись с дыханием, я вновь заговорила:
– Нас выселяют на Аляску. Это уже точно. Всех сопротивленцев власти выселяют в северные земли. Вы вправе уйти из монастыря сами, вы не обязаны разделять наш путь. Кто не готов идти с нами, тот свободен с этой минуты… – Я запнулась. – Мы – странники и пришельцы на земле, теперь и изгнанники… Да, это неожиданно, но мы как монахи должны были быть готовыми к этому, потому что нам нет места в этом мире. Все делается для спасения… И простите меня, если чем-то кого-то обидела. Давайте помолимся и приступим к сборам.
На молебне все тихо плакали, даже юродивый отец Роберт стоял с покрасневшими глазами. Вопросы, оставшиеся без ответа. Надежда, что после молитвы придет ясность. Иллюзии, что это недоразумение скоро само разрешится. Все это словно висело в пространстве между круглыми сводами палевых стен нашей любимой базилики. Внезапно вспомнились строки из Блока: