Юлия Сысоева – Исход (страница 2)
Я сижу на кровати, держа в руках пластиковый оранжевый пузырек, и смотрю на этикетку с пляшущими цифрами и буквами. Внутри флакона – мое освобождение, мелкие белые таблетки.
Уснуть и больше не просыпаться. Или проснуться в старой жизни, в ту жуткую ночь, собрать всю семью и отвести их на гору, позвонить маме и сказать, чтобы срочно уходила из дома. Так угасал мой разум в угаре отчаяния.
Соседка по шелтеру вернулась вовремя. Она все сразу поняла. Присела возле меня. Взяла мою руку, сжимающую пузырек с лекарством. Ее ладони прохладны.
«Элен, послушай меня. Ведь мы все умрем когда-нибудь. Обязательно умрем. Ты поживи еще сколько Бог даст. Не торопи события. Ты попробуй! Жить! Бог любит тебя сильно-сильно. И если Он забрал их сейчас, значит, для них так лучше».
Я с криком швыряю пузырек на пол. Таблетки мелким бисером рассыпаются по вымытому линолеуму. Соседка что-то говорит про русский собор, советует пойти туда, к святому Иоанну. Не слушаю ее.
Я давно не слежу за временем, но оно, по слухам, идет.
Однажды во сне я вижу невысокого старика в длинном одеянии, в очках в старомодной оправе, с посохом. Он называет меня не моим именем. «Так бывает во снах, – думаю я. – Когда ты – не ты». Старик касается теплой рукой моей больной головы. Я чувствую тонкое благоухание, напоминающее церковный ладан, цветы и весну одновременно.
Я проснулась. Боли не было. Приток новой, неведомой еще энергии дал возможность подняться с кровати. В то же утро я пешком (транспорт в городе почти не ходил) отправилась в русский собор. У меня появились силы идти.
Я пробираюсь через многочисленные стройки возрождающегося города до тех пор, пока не вижу вдали желтые купола с крестами[1]. Собор устоял во время землетрясения и не был разрушен, как и два квартала вокруг него: лишь немного пострадал цокольный этаж, залитый морской водой во время цунами. Воду откачали, и теперь подвал сушили перед покраской.
Служба только что закончилась, народ расходился, во дворе собора раздавали гуманитарную помощь и накрывали горячий обед для всех пришедших. Меня окружило прохладное полупустое пространство храма, я смогла вдохнуть полной грудью – впервые после катастрофы. Новизна чувств открывала передо мной двери. Непривычно, похоже на выход из комы, как бывает на пороге новой жизни. Я создавала кино, я читала это в сценариях, я видела это в сотнях дублей.
Справа – рака святого, обильно усыпанная записками, в которых люди изливают свои просьбы и горе. Эта старая традиция – писать преподобному святителю Иоанну письма – до сих пор жива. Я слышала об этом раньше, а сейчас увидела своими глазами. Я стою на коленях и вижу на мраморном полу капли своих слез, первых, как теплый весенний дождь. Я чувствую на голове руку святого.
«Ты моя». Я вспомнила, что слышала это в своем ночном видении. Я не сказала святому Иоанну ничего, все мои слова унесли слезы, все смыслы и без слов ему понятны. Далеко не все надо облекать в слова. Момент откровения, когда не знаешь, находишься ты на земле или на небе, не знаешь, сколько времени прошло, потому что времени нет. Оно исчезает вместе со всеми заботами и чувствами.
Мое внимание привлекли маленькие брошюры возле свечного ящика, приглашающие посетить женский монастырь Святого Паисия в Аризоне[2]. Они лежали здесь еще до катастрофы и успели покрыться тонким слоем пыли, приносимой с уличных строек. Как странно. В этом храме словно ничего не случилось. Я вышла из церкви, уже зная, что еду туда, в Аризону. Здесь, в разрушенном городе, меня больше ничего не держит. Элен умерла вместе с Мэри и всей семьей.
Старой жизни больше нет.
Я впервые вижу голубое небо и цветущий несмотря ни на что куст. Его ветви обломаны цунами. Он – как ободранная, побитая, но обрадованная жизнью дворняга. Уцелевшие ветви с ярко-пурпурными цветами. Несколько разморенных шмелей, жужжа и перебирая мохнатыми лапами, пикируют на развернувшиеся от тепла лепестки. Куст наслаждается подаренным светом, он словно щурится, подставляя остатки листьев под струи солнечного дождя…»
Часть первая. Из Аризоны (Саффорд) до Монтаны (Миссула)
Глава первая
После литургии я вернулась в свою келию, чтобы немного передохнуть. Монастырские дела очень скоро побеспокоят снова. Монастырь готовился к Пасхе, завершались последние приготовления. Приятные предпраздничные хлопоты, но на сердце отчего-то неспокойно.
Молилась, мелодично перебирая истертые шерстяные четки, как пианист перебирает пальцами невидимые клавиши, играя одному ему известную мелодию. Исихия – умная молитва, тайная музыка глубин нашего сердца. Рассеянным взглядом окинула иконы на стенах келии. Солнечный луч, как птица, бившийся в окно, вдруг прорвался сквозь узкую щель в занавесках и замер на светлом золоте старинного латунного креста, привезенного из России моей покойной матерью. Я прикрыла глаза.
Шел семнадцатый год с того дня, как я, Элен Розенберг, потерявшая свою семью в катастрофе, пришла в монастырь. В монашестве получила имя Вирджиния, в честь святой мученицы Евгении.
Свою жизнь я встретила в рыжих кирпичных стенах районного родильного дома на Ленинском проспекте в начале наступившего XXI века. Детство и юность прошли на тополиных московских улицах. После внезапной смерти отца, мама снова вышла замуж. А когда мне исполнилось шестнадцать, семья по инициативе отчима уехала из России в поисках лучшего будущего в совершенно незнакомую для нас Америку. После High School я изучала режиссуру и кинематографию в Бостонском колледже – месте своей мечты. Там нашла гораздо больше, чем ожидала, встретив еще и своего будущего мужа – Мишу Розенберга. Миша – американец в третьем поколении, предки которого уехали из Одессы в смутные времена революционных переворотов. Он почти не говорил по-русски, так как последнюю русскоговорящую бабушку застал еще в раннем детстве. Русский Миша довольно сносно выучил, уже живя со мной.
Мы с мужем гордились своей яркой историей любви, казавшейся другим банальностью и ретроградностью.
Михаил занимался кинематографией – делом, которому отдал всю свою жизнь, я с увлечением работала в должности сценарного редактора. Мы настолько любили свою работу, что, обсуждая профессиональные темы, могли забывать обо всем.
Бог подарил нам единственную дочь Марию, по-домашнему звали ее Мэри. Она окончила колледж, работала, вышла замуж, как говорила, по головокружительной любви. Новость об ожидании первенца стала для нас всех восторгом. За пару лет до замужества дочери в семье появился четвероногий друг – золотистый ретривер по кличке Бим, любимый всеми за веселый и легкий нрав. Наша квартира в одном из лучших районов Сан-Франциско, всегда наполненная легкими шагами ветра, радовала мирными видами просторов Тихого океана. Моя мама в то время жила в маленьком домике тихого цветущего пригорода, коих несчитанное количество было раскинуто по холмистой местности западного побережья. Мы наслаждались полнотой текущего мгновения без мыслей о будущем и сожалений о прошлом.
Землетрясение за несколько минут разбило тонкий хрусталь нашего благополучного и безоблачного бытия.
Семь мощнейших подземных толчков почти полностью разрушили прекрасный Сан-Франциско и половину Калифорнии, многократно превзойдя последнее мощное землетрясение 1906 года.
Разлом Сан-Андреас[4], о котором за последнее столетие говорили все, на этот раз очень громко заявил о себе, лопнув, словно обветшалый шов на штанах толстяка. Вслед за разломом знаменитый мегавулкан Yellowstone[5] пробудился от многовекового сна и заревел. Нет, он не взорвался, он грозно выпустил наружу тонны перегретого пара, а потом из него, как зубная паста из тюбика, медленно и лениво поползла адская начинка из огненной лавы. Она заполнила древнюю кальдеру как озеро, горящее огнем и серой. Прекрасный заповедник с гейзерами и горячими источниками исчез навсегда менее чем за сутки, превратившись в стомильную зону отчуждения.
За пару дней до извержения парк покинули все животные, малые и великие, от реликтовых бизонов до мелких грызунов. Откуда они узнали? Возможно, у них свои источники информации, недоступные человеку. Парк закрыли для туристов, эвакуировали сотрудников и жителей близлежащих деревень, боясь паники и слухов, стали ждать. Сейсмостанции во всех тектонически активных точках мира подозрительно молчали, дружно проснувшись, как в фильме-катастрофе, за пятнадцать секунд до первых толчков в многомиллионном Сан-Франциско. Извержение и землетрясение произошли не прогнозируемо. Древний вулкан, видимо, был разбужен лопнувшим разломом. Многие вулканы, спавшие столетия, тоже проснулись, прочистили свои меха, откашлялись, выбросив столбы дыма, пепла и камней, и запыхтели, как разогревающиеся паровозы в паровозном депо, готовящиеся выйти в путь.
Глава вторая
Ум по привычке неудержимо стремился туда, где остались мои близкие. Разум, уходящий в прошлое без необходимости, чужд настоящему. Тот случай, когда память превращается в искусство фантасмагории.
Я слышала каждый свой вдох, пытаясь сбросить тяжесть воспоминаний, отвлечься на обыденные заботы. Я переключила внимание со своих воспоминаний на насущные хлопоты.