Юлия Степанова – Жена алкоголика. Часть первая. Детство и юность (страница 2)

Своих детей у дедушки не было и о том, что он мне не родной - я узнала лет в 14-15. О родном отце моего папы я ничего не знаю, кроме того, что он гулял и вел не совсем моральную жизнь, несмотря на высокую должность и членство в партии. Бабушка прогнала его, и я ее понимаю.

Не каждый родной отец и дедушка может быть настолько деликатным, добрым, любящим и заинтересованным, каким был дедушка Георгий. Когда он вечером возвращался домой из своего института - я бросалась к нему в объятья и дальше он полностью переходил в мое владение.

В этом взрослом мужчине, со временем получившем звание доктора педагогических наук, профессора - было волшебное свойство полностью отдавать себя ребенку, которого он любил. Каждую минуту свободного времени он радостно проводил со мной, вместе мы играли, читали, ездили в лесопарк и по городу.

Дедушка был родом из маленькой деревни под Смоленском, но его знание истории и архитектуры Ленинграда, в котором мы жили, было всеобъемлющим. У него была память эрудита и каллиграфический почерк.

Он обожал природу и все что включало понятие Родина, учил меня есть горчицу и чеснок, петь военные песни, кататься на велосипеде, играть в шахматы, собирать грибы и вообще был за любую веселую и добрую совместную авантюру.

К тому же они с бабушкой имели деньги и баловать меня было их единственным удовольствием. Я приходила в восторг от своих возможностей, когда приезжала в эту семью. Помню в 30-ти градусный мороз мне пришла в голову идея обзавестись котом. Немедленно.

Дедушка никогда не мог мне ни в чем отказать, и мы приступили к поиску объекта. Пошатавшись по улицам и подвалам в поисках кота или объявления о раздаче котят и не достигнув результата - мы отправились в рейд по зоомагазинам.

На улицах было пустынно, мало кто отваживался выйти в такой мороз из теплого помещения. Покрытые инеем деревья казались окаменевшими от холода. Снег визжал под ногами. Автобусы и трамваи были похожи на большие заиндевелые морозильные камеры.

Объехав несколько близлежащих зоомагазинов и убедившись, что котов в наличии нет - дедушка робко начал намекать, что адски замерз, о чем свидетельствовал его нос цвета фуксии. Я посмотрела на него и мои глаза наполнились слезами.

Любовь к дедушке и жалость к нему вступили во мне в жестокое противоборство с одержимостью котом.

- Махнем-ка мы с тобой в один зоомагазинчик на Горьковской, Золотко моё! - потер нос дедушка, увидев мои слезы и заговорщицки подмигнул. - Уж если там нет, то и нигде.

Я радостно запрыгала на месте, и мы продолжили рейд. Дедушке в какой-то степени повезло: хоть котов на Горьковской и не продавали, но зато продавали цыплят. 5 копеек за штуку.

Сообразив, что лучше синица в руках, чем журавль в небе, я молящими глазами уставилась на дедушку и повисла на его локте. Он обдумал ситуацию и прокашлялся.

- Будьте добры... Заверните нам, - обратился он к продавщице, стараясь придать себе вид бывалого покупателя цыплят.

- Завернуть? - хмыкнула та и смерила дедушку убийственным взглядом, - да вам сколько? Дедушка сделал неопределенный жест и вопросительно взглянул на меня. Я восторженно закивала, боясь поверить своему счастью.

- Парочку, - отчеканил дедушка.

- Парочку? Коробок? Или десятков? - не унималась продавщица, - Их коробками берут, в коробке 25 штук. Лучше брать коробку, больше шансов что довезёте живыми в такой мороз. А другой упаковки у нас нет! - и она уставилась на дедушку как бульдог на кота.

Дедушка вспомнил, что он старший научный сотрудник, кандидат наук, фронтовик и имеет боевые награды. Он приосанился и вытащив из кармана свежий номер газеты «Известия» протянул ей.

- Мы возьмем двоих, две штуки! - отрезал он. - Заверните нам парочку тех, что покрепче. Вот сюда, в газету. Благодарю вас.

Продавщица взяла газету, повертела ее в руках, саркастически хмыкнула и сделала из нее кулек. В него она посадила двух пищащих желтых комочков, подогнула сверху края и торжественно вручила дедушке.

Дедушка расплатился, засунул кулек во внутренний нагрудный карман пальто и с выправкой боевого командира вышел вон. Домой мы ехали на такси, и я заливалась соловьем, не переставая благодарить дедушку и рассказывать ему в красках всю выгоду нашего приобретения.

Меня правда начинало немного беспокоить то, что скажет об всем этом бабушка, а со временем и мама. Дедушку видимо тоже, хотя он старался радоваться.

Вообще в такие моменты, после того как я (как говаривала мама) «перешла все границы мыслимого и не мыслимого» меня мучила совесть и жгло раскаяние. Мне становилось стыдно и горько от того, что я доставила человеку, которого любила больше всех на свете столько хлопот и неудобств.

Но обычно это длилось недолго, так как мне быстро удавалось найти себе убедительные оправдания, да и дедушка на меня никогда не сердился. Он приподнимал седую бровь и весело взглядывал на меня:

- Так говоришь за яйцами можно будет больше не ходить? А? Так-так. Ну что ж. А это кажется интеррресно! - и он принимался хохотать над комичностью своего положения, потирая от удовольствия руки. - А что, весьма даже интеррресно!!!

Как странно распорядилась судьба! В моем воспитании было две крайности, а именно: тотальный контроль над всеми аспектами моей жизни мамой и ее родными с одной стороны, и баловство и вседозволенность с другой - со стороны дедушки и бабушки по отцу.

Мама и бабушка Нелли подавляли любые мои проявления - смеялась ли я, плакала или была задумчива - все было для них не хорошо, не уместно и чем-то на их взгляд даже опасно.

Они словно внушали мне, что я не имею права чувствовать то, что чувствую; думать то, что думаю и только одобряемое ими имело право на жизнь.

Если мама ругалась, и я плакала, то она могла вдруг начать щекотать меня до боли, чтобы я перестала плакать и смеялась, а если смеялась - бабушка Нелли говорила мне чтобы я прекратила и что скоро я буду плакать.

Если мне было грустно - меня высмеивали что я нытик, скучно - лентяйка, страшно - трусиха и в итоге я была настолько дезориентирована, что часто начинала смеяться, когда мне было обидно или страшно, или плакать, когда происходило что-то радостное.

Дедушка Георгий и бабушка Александра напротив - к любому моему капризу относились вполне серьезно. Они никогда не повышали на меня голос, с их стороны не было ни угроз, ни обвинений, ни тем более насмешливых обидных прозвищ или сарказма.

Они обращались со мной ласково и почтительно, а бабушка в какие-то моменты даже заискивающе, вне зависимости от того, как я вела себя или какие у меня были оценки. Таким образом я приучалась одновременно к двум ролям: тихой, послушной, запуганной девочки и избалованной капризной профессорской внучки.

Если честно, я и сама не знала в которой из них я настоящая, мне не нравились обе.

Я не любила и не уважала себя ни тогда, когда угодничала и лебезила перед мамой и бабушкой Нелли, ни тогда, когда эгоистично распоряжалась дедушкой как собственной игрушкой, дерзила бабушке Александре и заставляла свою совесть молчать.

Не малую роль в моем воспитании сыграли враждебные отношения любимых мною людей между собою.

Моя бабушка Александра была дородной тяжеловесной и медлительной женщиной с величавой и тяжелой поступью. Она была похожа на ожившую статую Родины-матери. Движения ее были напрочь лишены грации, к тому же после гибели сына она наблюдалась у психиатра и принимала транквилизаторы.

Бабушка прожила тяжелую жизнь. Она была родом из деревни и когда началась война - пошла медсестрой на фронт, вытаскивала раненых с поля боя. Это было нелегко даже для сильной деревенской девушки - холод, грязь, тяжести, отсутствие гигиены. Здоровье ее пошатнулось.

Тогда же у нее случился роман, окончившийся беременностью. Родилась девочка и бабушка отвезла ее на поруки своей матери в деревню, а сама вернулась на фронт. Малышку назвали Елизаветой и в возрасте 5 лет она была убита шаровой молнией в деревенском доме.

Бабушка никогда не рассказывала подробности своей жизни в браке, от которого родился мой отец, она хотела, чтобы я считала родным своим дедом дедушку Георгия и скрывала все эти вещи. После смерти сына психическое здоровье бабушки совершенно расстроилось.

Она была добрая, но вместе с этим измученная, плаксивая, обидчивая, мнительная и постоянно нуждалась в утешении и помощи. Дедушка преданно и самоотверженно служил ей и был готов на любые жертвы, чтобы облегчить жизнь жены.

Я запомнила ее небрежно и безвкусно одетой, опустившейся как женщина во многих смыслах. Ее не интересовали ни чистота и уют в доме, ни то, как выглядела и одевалась она сама.

Фланелевый халат отвратительной расцветки не первой свежести, хлопчатобумажные чулки неопределенного цвета гармошкой и пластмассовая гребенка в лоснящихся волосах.

Ее часто пошатывало от лекарств, и в те дни, когда она принимала их больше прописанной дозы из-за своей депрессии - она могла потерять равновесие и упасть. Ее большое белое тело во многих местах было покрыто уродливыми синяками.

Ее приближение вызывала во мне чувство ужаса и брезгливости и обычно я уклонялась от любых проявлений нежности и любви с ее стороны. Женщины в семье моей матери были полной противоположностью бабушки Александры.