Юлия Романова – Девушка в башне (страница 6)
Она редко остается на всю ночь. Только в те редкие, вымученные периоды, когда Инесса уезжает в Москву или Петербург по своим светским или семейным делам, забирая с собой нашего сына. Эти ночи - мой особый праздник, мой украденный рай. Но утро всегда приносит холод рассудка. В семь или восемь, даже не разделив со мной завтрак, она одевается быстро, почти деловито, целует меня в уголок губ и уходит. Куда? В какой-то снимаемый дом в Пестове? Или в дом, где ее ждет другой? Может, у нее есть муж - молодой офицер или скучающий чиновник, - который верит ее историям о ночных занятиях или встречах у подруги или больной бабушки. А может, любовник, еще один, такой же одурманенный и невежественный, как я, платящий за ее ласки деньгами или обещаниями. Эта мысль жалит, как рой ос.
Я столько раз собирался спросить. Прямо, грубо, по-мужски: «Сколько их было до меня? Где ты пропадаешь? Принадлежишь ли ты еще кому-то?» Но слова замирали на языке. Боялся разрушить хрупкое стекло нашего мира. Боялся увидеть в ее глазах не боль или упрек, а покойное удивление, даже легкую насмешку. «Какое тебе, собственно, дело?» - словно слышал я ее тихий голос. И я отступал, трусливо цепляясь за свое счастье, даже если оно построено на зыбком песке незнания.
Первая близость с ней (я хорошо помню, это было 11 марта) была не стремительным падением, а медленным, мучительным и блаженным погружением. Она казалась такой юной, с ее тонким станом и легким румянцем. Я, тридцатишестилетний, чувствовал себя в ту минуту стариком и развратником, похитителем невинности. И тем болезненнее, тем острее было то открытие, которое пришло не со словами, а с самой ее природой, с молчаливым знанием ее тела. Я не был первым. Это я понял сразу, с безошибочной интуицией опытного мужчины. В ее ласках не было ни трепета, ни робкой неловкости, а была страшная, покоряющая точность, словно она читала мои сокровенные, невысказанные желания по едва уловимым движениям мышц. Она отдавалась не как дар, а как осознанный, великодушный выбор, и в этой щедрой отдаче была бездна, отделявшая ее от любой другой женщины в моей жизни.
Потом, уже после, стоя у окна, она сказала, что ей двадцать два. Я с облегчением выдохнул: не восемнадцать, не шестнадцать. Пропасть между нами казалась чуть менее пугающей. Но глядя на ее профиль, озаренный уличным фонарем, я снова усомнился. Тело могло обманывать, выдавая юность, но глаза… Глаза не лгали. Это были глаза не девушки, а женщины, которая видела жизнь без прикрас. В них была тихая усталость от знаний, которые приходят слишком рано, и странная, непоколебимая твердость. Они говорили о том, что она прошла через какие-то свои испытания, вынесла свои уроки от мира, и теперь смотрела на него - и на меня - без страха, но и без иллюзий. В этой пропасти между ее лицом и глазами таилась самая большая ее загадка. И я понимал, что никогда не решусь спросить и о ней»
Без даты
«В тот вечер, под сенью старой липы в запущенном саду имения, которое теперь меня совсем не интересовало, я не выдержал. Слова, тяжелые и неловкие, как булыжники, сорвались с моих губ. Я говорил о любви, о той всепоглощающей муке, что свела весь мир к точке ее присутствия. Я ждал - смятения, радости, хотя бы гнева. Она же лишь прикрыла глаза на мгновение, а затем взглянула на меня с той бесконечной, непостижимой нежностью, которая сводила меня с ума. Она молча подняла руку, коснулась пальцами моей щеки, а потом мягко притянула к себе и поцеловала. Поцелуй был глубоким, тихим, полным какой-то щемящей ласки, но в нем не было ответа. Только милосердие. И от этого безмолвия, от этой бездонной, всепонимающей улыбки мне захотелось кричать.
Когда-то, в самом начале, все казалось таким простым и многообещающим. Увидев ее - скромную, негромко смеющуюся, с этим пронзительным, «не от мира сего» взглядом, - я подумал, что это станет изящным приключением. Ярким, но кратким романом, что окрасит унылую холстину моих будней здесь, вдали от Москвы, в сочные, пусть и недолговечные, краски. Я рассчитывал на легкий флирт, на интересную беседу, на приятное волнение. Но не на эту вселенскую бурю, что вывернула душу наизнанку. Я потерял голову, как мальчишка, и теперь каждое ее слово, каждый жест читал как священное писание, в котором тщетно искал главу о себе.
Особенно безумным является мое поведение в минуты близости. В отчаянии я оставляю на ее светлой, почти прозрачной коже следы - синеватые пятна засосов. Маленькие, злые печати обладания. Делаю я это с темным, смутным желанием: чтобы увидел другой. Муж, любовник, кто бы ни ждал ее за порогом моего дома. Чтобы ей пришлось краснеть, оправдываться, лгать. Чтобы эти метки, как клеймо, создали ей проблемы, которые хоть как-то, хотя бы через негатив, связали бы ее жизнь с моим существованием. Мне даже в самые черные минуты ревности хочется ее наказать. Наказать за ее независимость, за ее тайну, за ту невыносимую свободу, с которой она приходит и уходит, унося с собой весь свет.
Я хочу ее любви больше, чем воздуха. Жажду не только тела, а признания, той же всепоглощающей зависимости, которая пожирает меня изнутри. Я мечтаю услышать в ее голосе ту же дрожь отчаяния от расставания со мной. Но я не могу получить ее любовь, потому что ее нельзя ни выпросить, ни вымучить, ни купить. Подарки, иногда слишком дорогие, комплименты, потворство ее капризам. Все тщетно, она принимает все с той же благодарной улыбкой. Стена между нами не то, чтобы не рушится, ее просто не существует, а я бьюсь головой о пустоту»
«11 мая 1914 года.
Я снова попытался узнать, где она живет, откуда приходит ко мне. Сегодня, когда мы лежали, утомленные, но счастливые, на смятой постели, я вновь задал ей этот, казалось бы, простой вопрос.
- Наташа, - прошептал я, гладя ее по шелковистым волосам, - милая моя, почему ты не позволишь мне нанять для тебя автомобиль? Ведь удобно же, и быстро.
Она повернулась ко мне, улыбнулась так нежно, что сердце мое растаяло.
- А зачем мне автомобиль? Мне нравится мой велосипед.
Я чуть нахмурился.
- Но ведь Пестово - деревня-то неблизкая. Ты не устаешь? До Лужков час ходьбы. А Пестово…
Опять этот вопрос, как заноза в сердце, свербит.
- Я очень волнуюсь, когда ты уходишь. Тебе самой не страшно через лес ходить, любовь моя? - не унимался я. - Ведь по вечерам кабаны бродят. Почему ты не позволяешь мне проводить тебя?
Наталья рассмеялась, звонко и беззаботно, как будто я только что самую смешную шутку рассказал. Ее глаза заблестели озорным огоньком.
- Леса я не боюсь, - ответила она, и внезапно наигранно выпучила глаза, - только одного боюсь. Черного человека.
Услышав эти слова, я замер. Черный человек… Бабушка моя, царствие ей небесное, тоже про него сказки рассказывала. Говорила, что это дьявол, сам змей искуситель, бродит по округе, людей в беду втягивает. Вот странно было это слушать, ведь баронесса была, образованная, а не деревенская какая-нибудь.
- Что ты такое говоришь, Наташа? - попытался я снова расспросить ее, нахмурившись. - Неужели в эти байки веришь? Быть может…
Но она не дала мне договорить, закрыв мне рот ладонью, ее глаза горели нетерпеливым огнем. И прежде, чем я успел сказать что-то еще, ее губы нашли мои, требуя, властно требуя. Она шептала мне на ухо слова, полные обещаний, слова, которые заставляли меня забыть обо всем на свете, кроме нее, кроме нашего общего экстаза.
Она знает, как пробудить во мне животное начало, как заставить забыть о разуме и подчиниться инстинкту. И вот я снова, совершенно покоренный, прошу ее, молю о следующем прикосновении. Мои попытки узнать что-либо о ее жизни разбиваются о глухую стену ее желания. Я тону в ее объятиях, в ее страсти, и, кажется, уже не могу без этого»
«20 мая 1914 года.
Когда я не вижу ее, меня пожирает одна и та же мысль. Она не одна. Где-то есть комната, свет лампы, чужие руки. Она там, с кем-то другим. Возможно, в этот самый миг, она, откинув голову, смеется. Рассказывает тому, другому, о визитах ко мне, о подарках, о моих признаниях. Пересказывает мои слова, искажая их, делая их нелепыми и жалкими. Она может описывать, как дрожат у меня руки, когда я к ней прикасаюсь, как голос срывается. Я представляю, как тот человек - молодой, наглый, пустой - хохочет, и ее смех сливается с его смехом. Это ранит мое самолюбие, жжет, как пощечина. Но это не главный ужас.
Главный ужас - в другом. Он - не абстракция. Он имеет тело, запах, плоть. Я вижу его. Идет ли речь о прошлом любовнике или о нынешнем, мое воображение рисует картины с мучительной, фотографической точностью.
Мои представления - это пытка, на которую я себя добровольно обрекаю. Я лежу в постели, где она так редко ночует, и прокручиваю эти образы один за другим. Каждый раз - новая деталь: родинка на ее лопатке, которую целую не я; ее волосы, рассыпавшиеся на чужой подушке.
И тогда во мне поднимается нечто черное, первобытное, лишенное всякой интеллигентности. Мысль о том, чтобы все прекратить. Навсегда. Иногда я хочу убить ее. Чтобы остановить это, чтобы ее тело, ее смех, ее поцелуи принадлежали только вечности и никому больше. Чтобы она наконец стала моей собственностью - окончательной и неоспоримой. Я представляю, как это могло бы произойти. Не со злобой, а с отчаянием, обняв ее в последний раз.