Юлия Романова – Девушка в башне (страница 5)
Он снова видел перед собой легкую походку, кудрявые волосы и серые выразительные глаза, которые смотрели на него не как на богатого отельера на дорогой машине, а как на что-то временное, почти незначительное. Это щекотало нервы. Впереди была долгая стройка, много скучной работы и переговоров. Но теперь появлялся и личный интерес, маленькая авантюра, которая могла скрасить эти месяцы. Он улыбнулся самому себе. Проект становился все занимательнее.
Антон пробыл в магазине недолго. Купил три бутылки молока, батарейки, батон, местные яйца и мороженое. Больше времени ушло на разговор с продавщицей. Он расспрашивал, кто здесь живет, много ли молодежи приезжает на лето, планируется ли обустройство дороги. Женщина отвечала неохотно, перекладывая товар на полках.
- Местные есть. У кого хозяйство, у кого огород. Кто-то только летом бывает, из городов. Пару домов сдают на сезон. Но народ особо друг друга не знает. Особенно который новый, понаехавший. Чуть дальше, по дороге к озеру, сейчас коттеджи строят, дачи. Там народ свой, обособленный. Может, и заасфальтируют дорогу, а то пылищи летом…
Антон попробовал спросить про девушку. Описал: светлые кудрявые волосы, лет двадцати с небольшим.
Продавщица на мгновение задумалась.
- Вроде видела такую. Не из наших, не из Лужков точно. Может, кто к дачникам в гости. Может, снимает на лето.
Больше выжать из нее ничего не удалось. Антон взял покупки и уехал.
Когда вернулся, то застал Кирилла не в доме, а сидящим на раскладном стуле у палаток. В руках у друга была потрепанная, в толстом переплете тетрадь, ее коричневая обложка была покрыта пылью и налетом. Кирилл был поглощен изучением, он даже не сразу услышал, как подошел Антон.
- Где пропадал? - оторвавшись от страниц, спросил Кирилл. Его глаза горели непривычным возбуждением.
- Молоко привез. Что это у тебя?
- Дневник, - коротко сказал Кирилл, аккуратно проводя пальцем по пожелтевшей бумаге. - Вскрывал пол в мезонине, чтобы балки оценить. А под половицей - пустота, и в ней это лежало. Завернутое в холстину.
Он поднял взгляд, и Антон увидел в нем смесь торжества и предвкушения.
- Тут целая любовная история, твой далекий прадед имел роман на стороне, прямо как ты. Вечером сядем, почитаем. Тут не все можно легко разобрать, но текст в принципе читаемый. Последняя запись только… непонятно как начинается и обрывается. Вот, слушай.
«4 августа 1914 года.
… и больше не ждать. Возможно, это правильно, и я подчиняюсь своему долгу.
До сих пор не могу поверить, что никогда больше не увижу ее ангельское лицо, а ее губы не произнесут мое имя и их не тронет улыбка. Я мог бы часами смотреть, как она улыбается мне.
Да, сейчас я уже сам верю, что ее руки никогда не обовьют мою шеи, что я не ощущу тепло ее тела, прижимающегося ко мне. Я запечатлял каждое мгновение. Каждое. Как я любил ее часами. Даже сейчас, когда ее нет рядом, я испытываю злость и дикую ревность, когда думаю о том, кому она отдалась до меня и о ком никогда не желала рассказывать. Что она чувствовала к нему, скучала ли по нему так, как скучаю сейчас по ней я. Что, возможно, теперь они воссоединились… а я остался забыт.
Я бы все на свете отдал за то, чтобы она оказалась рядом. Да, я пожертвовал бы состоянием, семьей, сыном… Потому что чувствую, что не могу жить без нее, дышать без нее, понимая, как подвел ее доверие… Была ли это проверка или нет? Не знаю. Теперь я ничего не могу уже узнать. Я был там, снова приходил, столько раз, но ничего не видел, как ни старался…»
Кирилл осторожно положил тетрадь на коробки, сверху накрыл ее чистым листом картона, как будто это была хрупкая реликвия.
- Идем. На второй этаж. Там, где мы думали сделать ресторан, под слоем линолеума, я кое-что нашел.
Они поднялись по скрипящей лестнице. На втором этаже пахло сыростью и пылью. Кирилл привел Антона в большую комнату с двумя полуразрушенными каминами. Линолеум был содран пластами, в центре комнаты, куда указал Кирилл, лежал большой кусок толстого брезента.
- Я накрыл, чтобы не повредить оставшееся, - сказал он и сдернул покрытие.
Под ним открылся участок пола, выложенный мельчайшей плиткой. Но это была не простая плитка. Это была мозаика. Старая, потускневшая, местами потрескавшаяся или выщербленная, но невероятно искусная. Она изображала не геометрический орнамент, как можно было ожидать, а сложную, даже загадочную сцену.
На темно-синем фоне из мозаичных смальт был выложен ландшафт: холмистая местность, лес, и бегущий маленький ручеек. Сбоку виднелась часть фигуры, а сверху что-то похожее на месяц, а больше ничего не осталось.
- Видишь? - тихо спросил Кирилл. - Это не случайный узор. Это работа мастера, отличного мастера. Она очень старая, даже не могу сейчас сказать, сколько ей может быть лет. И она не уложена на пол, а вмурована в основу. Вот бы ее восстановить. Это было бы просто главное, центральное место в доме, да это историческая ценность.
Антон молчал, разглядывая изображение. Оно гипнотизировало. В нем была и красота, и что-то глубоко неуютное.
- И что тут изображено? - наконец выдохнул он.
- Не знаю, - честно ответил Кирилл. – Пейзаж. Здесь скорей всего были изображены люди, тут явно женская юбка и рука. Может, даже дома в отдалении. Мы можем попробовать восстановить разрушенную часть, привлечь специалистов.
Он снова накрыл мозаику брезентом, словно скрывая улики.
- А теперь пойдем, пора переходить к людским, и мне нужна твоя помощь.
Они спустились вниз, вышли из дома и пошли в сторону от южного флигеля. Солнце уже начинало клониться к лесу. Старая тетрадь лежала на коробках, тихое, но настойчивое напоминание о том, что они купили не просто участок с полуразрухой. Они купили историю. И последняя глава этой истории, судя по всему, так и не была дописана до конца.
Глава 3. 1914 год
«21 апреля 1914 года.
Вчера разбирал старые бумаги в кабинете. Стопки писем, программки концертов, засушенные цветы между страниц забытых книг. Смотрел на эти вещественные следы былых любовных увлечений, и острое, почти физическое чувство стыда сжало горло. Все это было - страсть, желание, принимаемые за истинную любовь. Каждое новое увлечение казалась тогда смыслом, заполняющим пустоту, каждое требовало полной самоотдачи. И каждое, в свой черед, тускнело, превращалось в пыль на полке, в стремление забыть и не вспоминать.
К этой же категории я, с ужасной ясностью осознаю теперь, долгое время относил и чувство к Инессе. Я искренне полагал, что люблю ее. Она была прекрасна, умна, безупречна в своей роли. Наше взаимное влечение казалось мне тогда верхом духовной близости, отличным от тех мимолетных, постыдных связей с гимназистками, что остались горьким осадком юности. Но и это было лишь более сложным, более изощренным увлечением. Мы восхищались друг другом, как изящными произведениями искусства, мы выстраивали наш брак по образцу счастливых пар из романов. Мы любили не друг друга, а ту идеальную картину, которую вместе рисовали. Картина поблекла.
И вот является Наташа. Не является - врывается, даже не подозревая о том, что ломает все выставленные на полки декорации моей жизни. С нее и началась тишина в душе, та самая, от которой я бежал. Не тишина забвения, а тишина полноты. Все прежнее потеряло значение, потому что наконец-то явилось Значение само.
Я люблю наблюдать за ней. Бездумно, бесконечно. Когда она читает, слегка морща лоб. Когда она рассеянно наматывает прядь волос на палец, думая о чем-то своем. Когда смеется, запрокидывая голову, без тени той светской усмешки, что я видел в своей жизни тысячу раз. Ее простые движения - налить чай, поправить скатерть, взглянуть на окно - для меня полны такой невыразимой, трогательной значительности, что я готов смотреть вечно. Она живет, а я дышу этим жизненным током, как живущий - воздухом. Это и есть та самая ось, вокруг которой теперь вращается мир.
Были мгновения, особенно вначале, сладостного безумия, когда я готов был все бросить к черту: репутацию, уклад, Инессу с ее молчаливыми укорами во взгляде, нашего сына. Но порыв замирал на губах. Наташа не просила. Ни разу. Ни намеком, ни взглядом. В ее любви не было требования. Она принимала меня таким, каков я был - раздвоенным, связанным, не свободным, - и в этой всепрощающей безмятежности была ее страшная сила.
Теперь же эта сила начинает меня душить. Почему она не просит? Почему не требует, не скандалит, не ставит ультиматумов? Значит ли это, что мое присутствие в ее жизни - лишь приятное дополнение, но не необходимость? Что она, с ее тихим счастьем, могла бы существовать и без меня? Эта мысль жжет хуже всякой ревности. Я жажду быть для нее воздухом, как она - для меня. Жажду быть нужным до боли, до исступления, до того, чтобы бросить все стало бы не жестом отчаяния, а единственно возможным выходом для нас обоих.
А она молчит. И смотрит на меня тем ясным, спокойным взглядом, в котором читается бездонная любовь, но не читается надрывной нужды. И эта ее абсолютная, не требующая жертв любовь становится моей самой мучительной тайной и моим наказанием. Я получил все и боюсь, что это «все» означает для нее меньше, чем для меня. И от этой мысли нет спасения»
«24 апреля 1914 года
После её ухода меня охватывает странное, леденящее ощущение. Я осознаю с полной и беспощадной ясностью: я ничего о ней не знаю. Ровным счетом ничего. Только то, что она сама, с легкой улыбкой или задумчивым взглядом, пожелала поведать. Ее история - это несколько разрозненных, словно случайно оброненных глав. Петербургское детство, рано умершая мать, учеба на курсах… Все это может быть правдой, а может быть изящно сплетенной сказкой. У меня нет ключей к ее настоящему. Я - всего лишь гость в избранной ею комнате ее жизни, и дверь в остальные покои заперта.