Юлия Мош – Я знаю кто ты (страница 3)
Мой взгляд упал на мебель. На диван, на котором мы ещё недавно были счастливы. На стол, за которым завтракали, за которым она смеялась. Яростный, нечеловеческий рык вырвался из моей груди. Я начал разносить дом. Мебель летела в стены с оглушительным грохотом, зеркала разбивались, стёкла трещали, разлетаясь мириадами осколков. Мой зверь неистовствовал. Он хотел крови. Он хотел мести. Охранники пытались меня остановить, но их попытки были наивны, а их страх лишь подстёгивал мою безудержную ярость. Я отшвыривал их в сторону, как щенков, их слабые тела отлетали, ударяясь о стены. Их испуганные лица лишь подкрепляли моё чувство бессилия. Я требовал ответов.
– Что вы видели?! Вы же здесь были! Как он сюда пробрался, если никого не было?! Как он ушёл?! Почему её нет?! Они лишь качали головами, их голоса были полны страха, они заикались.
– Ничего, босс! Клянемся! Ни звука! На записях с камер тоже ничего нет! Только ваше… ваше падение, а потом вы сами встали и начали… – они не договорили, испугавшись моего взгляда.
Записи с камер. Там не было его. Там не было никого, кроме меня. Меня, обращённого. Меня, сражающегося с пустотой, с невидимым врагом. Это невозможно.
Я рвал и метал, метался по разрушенному дому, как запертый в клетке зверь, бьющийся о прутья. Мои переживания за Вику сжигали меня изнутри, превращая в пепел. Что с ней?! Что они с ней сделали?! Она там, в лесу. Голая. Замерзающая. Или уже… А её боль? Её страх? Я чувствовал всё это, словно это жгло меня самого, разрывая на части. И ярость. Ярость на себя, на свою слабость, на то, что я не смог её защитить. На этого ублюдка, который посмел прикоснуться к моей волчице, к моей хрупкой девочке. Отчаяние, такое глубокое, что грозило поглотить меня целиком, утянуть на дно. И злость. Неимоверная, всепоглощающая злость на всех, кто посмел приблизиться к ней, кто посмел её обидеть.
Мой мир рухнул. Мне нужно найти её. Живой. И я найду. Найду этого ублюдка. И разорву его на миллион кусков. Я чувствовал, как мой зверь внутри рвется наружу, требует крови. И я ему это дам. Всем им. Каждому, кто замешан. Это будет долгая, мучительная месть. И я начну её прямо сейчас.
Глава 4
Костя
Ярость бушевала во мне, раскаляя кровь до температуры расплавленного металла, выжигая всё на своём пути. Но сквозь неё, словно тонкий, но пронзительный луч света из кромешной тьмы, пробивалось отчаяние. Холодное, липкое, пронизывающее до самых костей, оно сковывало мои внутренности. Это состояние жгучей ненависти и ледяного страха разрывало меня на части, превращая в агонизирующий клубок противоречий. Мой зверь внутри, которого я так долго держал в узде, боролся с ядом, боролся с моим человеческим разумом, требовал контроля. Его первобытные инстинкты кричали о неминуемой катастрофе. Он чувствовал её. Чувствовал её боль. Её ледяной холод, который грозил поглотить её. И он требовал действия. Немедленно.
Я понял. В какой-то момент, сквозь пелену безумия, сквозь этот грохот разрушения, который я сам устроил, я осознал, что мой зверь рвётся не просто крушить, а
– Вон! Все вон! Немедленно! Никого в доме!– Не хватало ещё, чтобы кто-то из них увидел обращение. По-настоящему увидел, воочию. Они знали о таких как я, эта база специально для нас, но пока лицом к лицу видеть не приходилось. У кого-то из них от увиденного могла поехать крыша. Камеры это одно, видеть в метре от себя совсем другое. Мне не нужны были свидетели моей истинной натуры, чтобы они могли подтвердить мои самые страшные секреты.
Как только последний заикающийся охранник выскочил за дверь, я почувствовал, как мышцы начинают рваться под кожей, словно слишком тесная одежда. Кости трещали, плоть деформировалась, меняясь с пугающей скоростью. Боль была знакомой, но сейчас она была не такой, как всегда. Она была сопряжена с яростью, с отчаянием, с диким стремлением, с необходимостью. Мой зверь вырвался наружу, сбросив последние оковы человеческого. Я обратился. Огромный, чёрный, свирепый волк, я сорвался с места, не теряя ни секунды. Прочь из разрушенного дома, прочь из камина, прочь из этого кошмара, который я сам создал.
Лес встретил меня холодом, метелью, поглощающей всё вокруг, превращая мир в белое небытие. Но мой зверь не чувствовал ни холода, ни ветра, ни снежной круговерти, ни острых веток, хлеставших по морде. Только её. Только её боль. Он сорвался с места и побежал. В лес. Он чувствовал её связь. Тонкую, едва уловимую, но такую важную, такую пронзительную. Лапы проваливались в глубокий рыхлый снег, но это не замедляло меня. Я мчал со всех ног, чувствуя, как метель бьёт в морду, как ледяной воздух обжигает лёгкие, но не замедляя ни на секунду. Я бежал, полагаясь на инстинкты, на эту неуловимую связь, которая вела меня сквозь белую пелену, словно по невидимой нити. Сначала я её совсем не чувствовал из-за яда, из-за того проклятого транквилизатора, который всё ещё отравлял мой мозг, притуплял чувства, но как только его действие начало выветриваться из моего могучего тела, связь появилась. Её почувствовал зверь. Он был более чувствителен к такому. Он уловил едва заметный, прощальный импульс.
Я, как человек, даже не сразу понял, что это. Мои собственные мысли были ещё спутаны, разум не до конца прояснился. Но зверь знал. Он вёл меня. Целенаправленно, яростно, я мчался по следу, который человеческим глазом был бы невидимым, а моим носом еле уловимым. С каждым мгновением связь становилась чётче, сильнее. Она была близко. Очень близко. И лишь приближаясь, зверь понял, в чём дело. Он замедлился, но не остановился. Он чувствовал её запах. Слабый. Тающий. Обволакивающий холодом и отчаянием, запахом смерти.
Зверь остановился. Могучее тело замерло около снежного холмика. Там, среди белой пустыни. Он начал копать. Снег летел в стороны под моими лапами, разбрасываемый с неистовой силой, словно я был землеройной машиной. Метель продолжала бушевать, но я не обращал на неё внимания. Мне нужно было найти её. Мою волчицу. Мою Вику. Тут же, как только мои лапы наткнулись на что-то мягкое и человеческое, тело, его перехватил я. Человеческий разум. Осторожность и страх повредить хрупкое тело. Я обратился обратно, ощущая жуткую боль от обратного преображения, каждый хруст кости, каждый разрыв мышцы, но мне было плевать. Я копал уже своими руками. Бережно, осторожно, боясь причинить ей хоть малейшую боль, хотя её тело уже, казалось, было полностью безжизненным.
Сначала я нашёл её леденую маленькую ножку. Она торчала из сугроба, такая хрупкая, такая беззащитная. Её кожа уже стала менять цвет на характерный мертвенно-бледный, с синеватым оттенком. Моё сердце сжалось от ужаса. Нет. Только не это. Я быстро, но осторожно откопал всё остальное. Её тело. Маленькое, скрюченное, обнажённое, лишь кое-где прикрытое снегом. Холодное. Чудовищно холодное. Она почти не дышала. Сердце билось слабо, едва ощутимо, словно едва живая птичка в клетке, которая вот-вот перестанет биться.
Мой разум, наконец, прояснился. Я знал. Как человек, я не успею. Я не смогу донести её до базы достаточно быстро. Её тело не выдержит, она умрёт от переохлаждения, если я буду идти. Медлить было нельзя. Поэтому я закинул её себе на спину. Её хрупкое, обмороженное тело. Оно ощущалось таким лёгким, таким безжизненным, словно я нёс перышко. Я прижал к себе, пытаясь отдать ей хоть немного своего тепла. И так обратился. Обратное преображение было молниеносным, тело болело, но зверь подчинился. Огромный волк снова рванул. Максимально быстро, стремительно, но на этот раз с невероятной осторожностью, чтобы не навредить ей ещё больше. Я чувствовал её на своей спине, её вес, её хрупкость. Я боялся уронить её, боялся навредить ей ещё больше, чем уже было сделано. Я мчался сквозь метель, сквозь лес, сквозь тьму, не чувствуя усталости, не чувствуя боли. Мой зверь знал одну только цель – спасти мою волчицу.
В какой-то момент, сквозь снежную круговерть, сквозь боль, сквозь отчаянное стремление, мне даже показалось, что она своими замерзшими, маленькими ручками обняла меня. Что она держится. Что она цепляется за меня, за жизнь. А может, мне просто так хотелось. Может, моё отчаянное желание видеть её живой, видеть её в сознании, придумало это. Это было неважно. Важно было бежать.
Уже в доме, в разрушенной гостиной, которую я ещё недавно крушил в ярости, я отнёс его в свою спальню. Осторожно, с трепетом, уложил её на кровать. Заметался, нервно собирая все тёплые одеяла, пледы, укрывая её. Каждое прикосновение к её ледяной коже обжигало меня, словно я касался раскалённого угля. Она вялая, окоченела. Её конечности разогнуть было сложно, они были твёрдыми, как дерево. Я боялся ей навредить, боялся сломать её. Я лёг рядом, под все одеяла, прижимая её к себе. Обнял её со всей нежностью, что была во мне, со всей любовью, что заполнила мою душу. Пытался согреть её своим телом, своим жаром. Мой собственный огонь, мой внутренний жар, который так часто был мне проклятием, теперь был её единственным шансом. Я тут же, отрывистыми, хриплыми командами, вызвал врача. Сначала того с базы отдыха – пусть хоть что-то сделает, пока доберётся мой личный. А потом и своего личного врача, который прилетит сюда на вертолёте, вопреки любой погоде. Она должна выжить. Должна.