Юлия Мош – Я знаю кто ты (страница 2)

Моё тело, обнажённое, истерзанное, словно потерявшееся в пространстве, рванулось прочь. Из дома. Совсем без одежды. Голая, униженная, разбитая. Я бежала по сугробам босиком, не чувствуя ничего, кроме этого всепоглощающего, липкого, леденящего ужаса, который гнал меня вперёд. Я неслась вперёд, словно обезумевшая лань, за которой гонятся охотники, пытаясь убежать от самой себя. Я не чувствовала ледяного холода снега, обжигающего мои ступни острыми, колкими иглами, не чувствовала пронизывающего ветра, который до костей проникал в моё тело, вырывая последние крупицы тепла, угрожая превратить меня в ледяную статую. Я не чувствовала ничего, кроме этого животного, инстинктивного стремления к бегству, любой ценой.

Везде мерещились огромные волки, преследовавшие меня. Я слышала их хриплое дыхание, их рычание, их тяжёлую поступь за спиной, видела их горящие глаза в темноте деревьев, сверкающие в каждом кусте, словно хищные огоньки. Это был он. Или они. Все те чудовища, что населяли мои кошмары, теперь стали явью, материализовавшись из моих самых потаённых страхов, из самых тёмных уголков моего сознания. Они были здесь. И я бежала от них. От Кости. От его зверя. От своего собственного зверства, от того, что позволила себе поверить, что позволила себе почувствовать хоть слабый отголосок счастья, которое оказалось обманом.

Я бежала долго. Бесконечно долго. Сколько? Пять минут? Час? Целая вечность? Я не знала. Мой разум был затуманен паникой и болью, он отказывался воспринимать время. Мои лёгкие горели, словно в них полыхал настоящий пожар, горло саднило от ледяного воздуха, от криков, которые так и не вырвались до конца, превращаясь в сиплые стоны. Каждый вдох был пыткой, каждый выдох – агонией. Но я не останавливалась. Я бежала, пока ноги не стали ватными, пока в мышцах не заныла дикая, непрекращающаяся боль, сводящая их судорогой. Потом я шла. Шла, спотыкаясь о невидимые корни и камни, падая лицом в снег, поднимаясь на дрожащих руках, но продолжая двигаться вперёд, прочь, прочь от этого кошмара, который преследовал меня.

В конце концов я начала понимать, что замерзаю. Моё тело дрожало не только от страха, но и от холода, который проникал до самых костей. Ног я уже не чувствовала, они превратились в безжизненные обрубки, тяжёлые, не мои. Куда идти, я не знала. В голове был полный хаос, мысли путались, сознание медленно угасало, погружаясь в небытие. Я была одна. Совершенно одна. В лесу. Ночью. Зимой. Метель. Снежинки кружились, слепили глаза, запорашивали лицо, проникали под кожу, под волосы, забираясь в уши. Всё вокруг превратилось в белую пелену, сквозь которую ничего не видно. И так холодно. Холодно до дрожи, до самых костей, до самой глубины души, до того места, где ещё теплилась крошечная искорка надежды, которая теперь грозила погаснуть.

Моё тело отказывалось мне повиноваться, оно замерзало, сдаваясь холоду, словно старый воин, что больше не мог сражаться. Последние остатки сил иссякли. Ноги подкосились. Я упала. Упала прямо в глубокий сугроб, пушистый, мягкий, словно пуховая перина, которая обещала покой, забвение. Холодный, но такой манящий. Последнее, что я увидела, были кружащиеся, медленно падающие снежинки, словно хлопья белого пепла, опускающиеся с тёмных небес. Потом всё поглотила тьма. Я потеряла сознание. И это было почти… это было единственным возможным облегчением, единственным выходом из этого ужаса.

Глава 3

Костя

На этот раз это была не клетка со своим зверем, не мучительная битва между человеком и волком, не адское пламя моих инстинктов. На этот раз была пустая чернота. Сплошная, всепоглощающая, бездонная. Просто ничто. Ни мыслей, ни эмоций, ни звуков – абсолютный хаос, преддверие забвения. Полный, оглушающий вакуум. Я бы мог поклясться, что умер. Сгинул в этой небытии, оставив мир позади, оставив всё, что мне было дорого. И, возможно, в какой-то мере, это было бы даже легче – не чувствовать того, что я чувствовал сейчас. Но воспоминание о последних секундах, о её крике, полном ужаса, о её бегстве – оно, словно раскалённый гвоздь, пронзало глубины этой темноты, не давало мне покоя даже в этой жуткой пучине, цеплялось за остатки сознания, не позволяя раствориться окончательно.

Меня разбудили. Нет, не разбудили, вытащили из этой бездны забвения, из этой летаргической комы. Охранники. Их голоса, чужие, резкие, полные паники, были словно дикий скрежет по стеклу. Их прикосновения, неуклюжие и назойливые, вызывали лишь отвращение. Они нашли меня в крови, на полу гостиной, почти без дыхания, как потом выяснилось, когда я лежал, обмякший, в своём человеческом обличье. К счастью, после потери сознания мы возвращаемся к человеческому виду. Вызвали врача. Это он, этот бородатый старик с трясущимися руками и отвратительным запахом спирта, в итоге привёл меня в чувство, вколов какой-то чёртов стимулятор прямо в сердце. Моё тело жгло, голова раскалывалась на части, словно её пытались разорвать надвое, мышцы ныли, каждый нерв пульсировал адской болью.

Первое, что я сделал, придя в себя, оттолкнул всех. Грубо, отчаянно, дико. Их забота, их попытки помочь были мне ненавистны, лишь усиливали мою ярость. Моё сознание, ещё мутное, цеплялось за одно единственное: Вика. Где она? Я тут же начал метаться по дому. Мои движения были рывкоподобными, не до конца осмысленными, я ещё не до конца вернулся из мира зверей, не до конца стал человеком. Я искал её. Я искал след Вики. Моё сердце билось, как пойманная птица, бешено, отбивая панический ритм, предчувствуя неладное. В груди всё горело.

Я заметил, что трупа Максима нет. Ни его, ни того, что осталось от его плоти после моих клыков. Комната выглядела так, словно здесь и не было никакого чудовищного боя, никакого насилия, никакой звериной ярости. Лишь лёгкий беспорядок, опрокинутый плед, но ни крови на полу, ни следов борьбы, ни разорванной плоти. Где он? Где этот подонок, посмевший прикоснуться к МОЕЙ? Я схватил ближайшего охранника за грудки, его глаза округлились от ужаса.

– Где он?! – мой голос был рыком, низким, глухим. – Где эта тварь, что здесь была?! Где тот, кого я… -Тот вздрогнул, его глаза были полны непонимания, он заикался.

– Б-босс… ни… никого не было… клянусь… Мы никого не видели, кроме вас…– Его слова пронзили меня. Никого не видели? Как? Как, чёрт возьми, такое возможно?!

Кровь на мне, как выяснилось позже, была только моя. Мои раны, ещё зияющие, но уже начинающие затягиваться. Проверил все раны в теле. Да, только мои порезы, мои царапины. И выглядело всё так, будто Вика ушла сама. На столе стояла чашка, из которой она пила чай. На кресле висел её халат, небрежно брошенный. А рядом лежали осторожно собранные вещи… небрежно брошенные на диван. Словно она собиралась, торопилась. А потом я нашёл записку. Она лежала на подушке, там, где только что лежала её голова, где покоилась её нежная щека. Записка, которая пахла ею. Её нежным, сладким запахом, который теперь смешался со смрадом чужого предательства, с болью, с ужасом.

Мои пальцы дрожали, когда я разворачивал клочок бумаги, этот чёртов лист. Каждая буква, каждое слово было ударом под дых, прямо в сердце. Мой зверь внутри взвыл от предсмертной тоски, от осознания предательства, от невиданной доселе боли. Это неправда. Я знал, что это не так. Она не могла так сказать. Не она. Не после того, что мы пережили. Не после того, что произошло. Это была ложь. Отвратительная, изощрённая ложь, призванная меня добить, уничтожить. Кто-то хотел, чтобы я поверил. Но моё сердце, мой зверь – они знали правду.

Я смял записку в кулаке. Мой кулак дрожал. От злости. От паники. От бессилия. Я сорвался на улицу. Плевать, что я был босиком, лишь прикрытый пледом. Плевать на мороз, который обжигал кожу. Мне нужен был её след. Хоть какой-то намёк на то, куда она могла деться, куда её могли увести. Но и там не было никаких следов. Ночная метель, которая, оказывается, бушевала, пока я был в забытье, всё скрыла. Снег, этот проклятый белый покров, поглотил всё, поглотил её следы, её запах, мою последнюю надежду.

Холод пробирал до костей. Я не чувствовал его. Мой разум был охвачен паникой, что граничила с безумием. Я боялся худшего. Что Вика там, где-то, в этом ледяном аду. Голая. Замерзающая. Или что уже… её хрупкое тело не выдержит этого. Или что ещё хуже – её забрали. Мой зверь рычал, его нюх отравлен, его инстинкты заглушены ядом, бессилием, яростью.

Я выхватил телефон и набрал Игоря. Мой голос был низким, рычащим, едва человеческим, полным неконтролируемой ярости.

– Игорь! Собирай всех! Сейчас же, чёрт возьми! Найти Вику! Где угодно! Ясен хрен, живую, целую! И найти Максима! Живого или мёртвого, но привезти его мне! Немедленно! Ты слышишь?!– Голос Игоря, сонный и встревоженный, прерывался на полуслове, осознавая всю серьёзность ситуации.

– Босс, что случилось?! Я уже выдвигаюсь, но…

– Потом, Игорь! – почти крикнул я. – Просто делай то, что я сказал! Шевелись! Каждый камень переверните! Каждый сантиметр земли!

Я швырнул телефон в стену. Проклятый кусок пластика разлетелся на миллион частей, как и мой мир. От ощущения собственного бессилия, от невозможности действовать, от того, что я не смог её защитить – ярость не знала предела. Мне нужно было что-то крушить. Что-то ломать. Чтобы заглушить эту дикую боль, эту обжигающую тоску, это отчаяние.